Рассказ
Да как так вышло, как?! Ведь знали мы со Светкой точно, да и не первый раз ходили: вот должна быть вешка, показывающая начало тропы… первую каменную пирамидку пропустить нужно: ну её, эту тропу верхнюю, опасную, по крутой полке идущую над большим обрывом. Шагай по ущелью дальше, гляди так же вправо – появится вторая пирамидка из камней, вот тогда и поворачивай-выходи на тропу, поднимайся по ней над пропастью. Эта дорога менее страшная. Она и приведёт на «Второй родник».
Что мы со Светкой приняли за первую вешку, – поди разберись теперь, но вот уже в сумерках пришло к нам осознание: мы на первом, верхнем маршруте оказались уже, а нужный нам путь находится под нами, метрах в шести ниже по гладкой стене скалы. Его можно увидеть, если осторожно наклониться, держась вот за этот выступ утёса, прижав к нему рюкзак. Вон она яснеет во тьме – прекрасная, почти ровная тропа, полого склоняющаяся к пропасти, – почти что асфальтовое шоссе, по краю обрыва разостланное добрым Горным Богом! Но: нам уже недоступное.
– Я же говорила тебе! – это она мне говорит?! Я бы задохнулась от бешенства, но сейчас хватаю ртом прохладный сумеречный воздух с мелкими иголочками дождя и… молчу. Потому что в эту же секунду левая нога моя в тяжёлой пыльной кроссовке наступает на неразличимое в темноте влажное пятнышко мха и поеха… я падаю, хватаюсь за всё, что подвернулось. Цепляюсь – всё как учили: три точки опоры. Успокаиваю дыхание. Подтягиваю поцарапанную ногу. Жива. Смотрю на Светку. Ей тоже несладко. Обогнавшая меня шагов на десять подружка располагается уже на четырёх конечностях, потому что дальше тропа (а её и так-то трудно назвать тропой!), идущая по косой полке, сужается, и угол нависающей над ней скалы тоже. Передвижение теперь преимущественно горизонтальное (ах, не лежалось нам, дурам, дома на диване!). Ползём, пыхтим (или это только я? Нет, Светка тоже немножко покряхтывает).
Держаться нам почти не за что, но держаться надо. Сырой, обросший весенним мхом камень утёса под ногами ненадёжен, косая кругловатая полочка вдоль кряжа, по которой мы передвигаемся, становится похожа на живот немножко беременной женщины (месяцев пяти) под большой твёрдой грудью. Нам требуется много сил удержаться на этом гладком пузе огромной скалы, поэтому мы со Светкой почти не переговариваемся. Я просто со злобой пялюсь на её щуплый зад, обтянутый обрезанными джинсовыми шортами поверх штанов, движущийся в трёх метрах впереди. Это надо же такое придумать: на растянутые спортивные штаны натянуть подрезанные по самое не могу шорты и в таком виде попереться в горы! Шорты закрепляют всю эту композицию на тонкой Светкиной талии и не дают треникам сползти с бёдер в самый неподходящий момент. …Всё бесит меня! Это ведь жарко и дико неудобно: наверное, её трикотажные штаны цепляются за каждый кустик по дороге, за каждую выпуклость на скале. «Зато я не поцарапаю ноги и есть хоть какой-то шанс спастись от укуса кобры!» – это она про мои изодранные колени, видимо… Ну а кобры, надеюсь, ночью не сидят на холодных мокрых камнях – пусть они сползают в ущелья и ночуют там во влажных тёплых кущах.
Назад, к первой обжитой сегодня туристами «засидке (на «Первый родник»), нам не позволяет вернуться Светкино самолюбие: «это что же получится, что мы сдались и без них (без инструкторов, других альпинистов, да и просто «мужиков») ничего не можем совсем?» Да и половина пути уж за спиной. Мы частенько ведь ходим так – «дикарями», самостоятельно, без страховки, а в этот раз… Досадно: будь мы на нужной тропе, уже бы к месту подходили.
И вот мы сидим на полочке, свесив ноги во мрак – в эту голодную тьму каждое наше слово бухает булыжником, после ударяясь о дно ущелья. Темно: даже молодой месяц скрылся с глаз, наверное, испытав немалый испанский стыд от увиденного… Да думать ли нам о красоте теперь (на самом деле – да, всегда думать!): я вся исцарапанная, ноги мои иссечены, как полоски контурных карт, раскрашенных двоечником. Лицо, обгоревшее ещё при пешем пути до гор (от Ашхабада до пригородного местечка нужно ехать на автобусе двадцать пять километров, от местечка до гор шагать по асфальтированной дороге восемь километров, если не «повезёт» и никто не подвезёт), приобрело уже багрово-бурую камуфляжную пятнистость. Да ещё этому поспособствовал и лёгкий слой пыли, прилипший было к дневному поту, закреплённый моросью. Хорошо Светке: она красивая, её ничто не испортит… так же, как и не исправит.
Да и сидим-то мы неизящно, почти лежим: моё туловище завалено набок, голодный живот пытается найти точки сцепления с горой, правая ступня нашла какой-то подходящий зацеп, левая елозит по склону, ссыпая мелкие камешки в ущелье, рюкзак слегка утягивает в пропасть. Я крепко обняла тугие ветки барбариса (мощь моих объятий равна силе желания жить) окровавленными руками, лицо щекочут и ненавязчиво царапают мелкие листочки и тоненькие колючки с этих веток. Светкино лицо белеет в обрамлении такого же венца впереди. Хорошо, что эти крепкие молодые кусты торчат сплошь почти из всех редких выбоин в каменном массиве скалы. И как им хватает почвы (почвы? Откуда здесь почва?), микроэлементов и всего, что там нужно этим существам? И пока эти наши безмолвные спасители мощными корнями держатся изо всех сил за копетдагские склоны, мы держимся за их тонкие сильные руки, протянутые нам из скал. С усложнением маршрута последние наши передвижения выглядят просто как переползания от одного куста к другому: хватаешься за ветки мёртвой хваткой (хорошо Светке: у неё сильные руки, она из любого нулевого угла себя вытащить может), ело-о-о-о-о-озишь ногами… фуф… взгромоздишься в середину куста… всё… (там тесно и больно, конечно, колючки царапаются, но: ближе к корням есть возможность ногам зацепиться за что-то неразличимое во тьме – негладкое). Наши «перекуры» становятся всё чаще, тянутся дольше. Видел бы нас сейчас Черкасов! Вот позору-то!
– Свет, давай всё-таки позовём Вальку – он же предлагал помощь… и ждёт нас… уже одиннадцать часов, наверное… – я наконец-то устроилась поудобнее.
– Ну нет, я не готова признать поражение, – Светка выводит свои продолговатые буквы, замирает в центре своего куста, мрак и тишь вокруг нас. И вот тут возникают у меня неожиданные мысли: может быть, всё это просто декорации? Эти массивы гор, молча столпившихся вокруг, туманная мгла сверху и непроницаемая снизу. Стукнешь по твёрдой плите скалы – вроде бы да, камень, а всё равно какое-то ощущение нереальности – всё окружающее наставлено здесь будто только для того, чтобы скрыть от нас что-то главное…
А вот если сорвёшься сейчас – полетишь-то по-настоящему. И разобьёшься по-настоящему. Со своей стороны Светка едва различит в пяти шагах слева от себя что-то крупное, копошащееся в кустах, ликующий взмах освобождённых щупалец барбариса, быстро сползающее во тьму тело. И всё. И ещё звуки: сперва шуршание и пыхтение, шорох скатывающихся камней…через несколько секунд звук упавшего где-то в глубине ущелья туго набитого мешка… (надеюсь, я плюхнусь молча. И как потом Светка посмотрит в глаза маме моей?..).
А тем временем действие пьесы нашей (трагедии? комедии?) продолжается: рампы слегка освещены: Кто-то включил едва различимые лампочки-звёзды, Кто-то выключил звук… смотрит на нас (…Кто-то трогает в небе струны… Кто-то смотрит на нас с высоты…). Двойник в моей голове иногда сочиняет стихи, но это он про другую ночь, конечно же…
…Та ночь была посветлее этой, мы были в Сиротском ущелье, диком, почти непроходимом (как мне удалось дойти туда живой! А его помощь в дороге была мне даром небес). Мы сидели на небольшом плато среди заснувших диких ирисов – смотрели в небо (ах, как романтично… ещё здесь не хватает, конечно, подаренных эдельвейсов), а он тихо говорил всякое-такое… (ну, в общем… обещал всё на свете… кроме руки и сердца). А сердце его билось рядом в горячем теле мастера спорта по альпинизму, а смуглая рука тянулась к… пока после тихих моих слов он не отвернулся с досадой: «Да ну их, эти твои принципы» …
– Свет, будешь пряник? – я заворачиваю руку назад, к рюкзаку: в наружном кармане там у меня еда. Если пара пряников улетит в пропасть, есть ещё запас. Но Светка ловко хватает их друг за другом одной рукой. Воды у нас тоже много: мы же были сегодня на Первом роднике. Но встречать рассвет на этой тропе всё равно неохота.
…и было тогда утро, когда перед рассветом, подкравшись к спящему, сидела у остывшего костра (он любит всегда спать без палатки!) – смотрела на могучее крепкое тело, на мерно поднимающуюся грудь, укрытую непромокаемой тканью, на лицо с крупными чертами. Я просто смотрела… (Да, у тебя на всё есть ответы: ты филолог, ты кандидат наук. А моя правда наивная: просто есть в жизни недопустимые вещи…может быть, ты не спишь?.. какие брови… только не открывай глаз: чёрными птицами взлетят ресницы, горы содрогнутся… а я навсегда стану взрослой) …
– …А внизу, в пещере печальной,
меж камней прорастают цветы.
они тихими звёздами светят,
они роз садовых красивей,
в них свободная сильная кровь…
нас никто на пути не встретит,
только это совсем не любовь… – это уже я читаю Светке свои стихи.
– Неплохо, — говорит она, – эт ты про Мурада? У него неделю назад сын родился.
– Я знаю, – я прячу лицо в колкие ветки куста, приготавливаясь выползать на тропу (как Светка обо всём догадалась? В том походе её с нами не было).
– Ты любила кого-нибудь? – спрашиваю я Светку, потому что как же иначе: она отучилась уже во всех местах и работает давно в своей скучной конторе.
– Ну… – Светка улыбается в ответ и отводит взгляд (да просто скрытная она, эта Светка! А то я их с Венькой не видела!).
– Ну, пошли? – говорим мы обе неожиданно хором, и наш путь продолжается.
– Свет, сколько ещё до выхода на плато?
– Думаю, километра три.
– Таких же, как сейчас?
– Не-е, там легче будет…
– Свет, а ты знаешь, что Чёрный альпинист – это брокенский призрак, на самом деле просто световая иллюзия?
– Ну сейчас бы нам не помешало немного света.
– Ну нет, лучше уж без него. Хорошо хоть дождь перестал.
Через полчаса нашей отчаянной возни сцена повторяется: мы сидим в очередных кустах, перед этим обе едва не скатились в пропасть: я ещё раза два, Светка – один. Черкасов, конечно, перестал уже ждать нас на Втором роднике, потому что все сроки нашего вероятного прихода вышли (мы ведь могли и остаться ночевать на Первом).
– Кто захочет в беде-е-е оставаться оди-и-ин!!!.. Но спускаемся мы-ы-ы с покорённых верши-и-ы-н! – кажется, что от моего пения начнётся камнепад, но твёрдо декорации стоят – не шелохнутся. Светкино лицо непроницаемо белеет, но я-то знаю: в радиусе десяти-…цати километров вжались в землю змеи и ящерицы, навострили иглы-копья дикобразы, подняли свои лысые шеи грифы в жёстких гнёздах, насторожились на своих ночных постах леопард и манул, а их пятнистые жёны крепче обняли своих котят мягкими лапами.
…И никогда не спит в горах эхо: слова мои, падавшие булыжниками на дно ущелья, взлетели, воскреснув в своём новом звуковом облике:
– А-а-и-и-ин! — радостно грохочет под ногами.
–Э-э-и-и-И-И-ин! – отзывается в соседнем ущелье за громадой скалы сзади нас.
– И-и-и-И-И!!! – отражённым ударом в лицо мне от серой гигантины, которая напротив! Мне нравится – я пою ещё, Светка глядит вправо вверх: она надеется найти отсюда скальный выход. У меня возникает догадка, и я ору (это ведь трудно назвать пением?) ещё громче:
– Я хочу жить! Светка! Я ещё никого не любила! – мрак хохочет надо мной. Я ору песню, слова которой не помню. И потом в недолгой тишине (далеко-далеко, может быть, показалось?) вдруг сперва неразличимо, а потом яснее:
– И-и-и-И-а-а-а?! Э-э-э-Э-а-а?!
– Да! Да! Это мы!!! Валька! Ва-ли-ин-ти-И-Ин! – я так радостно машу ногами, что чуть не срываюсь в ущелье в очередной раз. Крики слышатся ближе, уже различимы наши имена. Успокоившись, я смотрю на Светку: не плачет ли она.
– Я его не звала – так и скажу ему, – Светка, кажется, расстроилась.
И он придёт, Черкасов, осторожно и мягко ступая, снимет рюкзаки с наших мокрых спин и унесёт их в далекую мглу. И после поведёт каждую из нас по очереди, мягко прижимая ладонью к скале (а почему же его самого не нужно страховать?), при этом он смешно топорщит усы и напевает в них что-то. А-а, вот что: «Ах, какая же ты близкая и ласковая…». (Это он смеётся что ли?).
И будет почти ровная площадка небольшого плато, где можно лечь, блаженно вытянувшись во весь рост у готового костра на разостланных «пенках» и одеялах-«спальниках», двигаться только для питья чая из железной кружки и слушать голоса друзей (о чём хоть там спор у них опять?). Светка говорит, что Валентин не спас нас от смерти, а просто сократил время прибытия на место… А Валька, смеясь, доказывает, что в лучшем случае мы остались бы на этой тропе навсегда, пронзённые колючками, – на корм грифам, сперва, наверное, леопардам. Они поворачиваются ко мне, а я… (…).
Утром (кто это лезет ко мне?) надо мной Валькино лицо – палец у губ: тихо. Сажусь на всякий случай тихонько, не вылезая из спальника, вытягивая «затёкшие» ноги, а инструктор показывает взглядом наверх. Вот это да: на вершине утёса напротив нашего лагеря стоит архар. Он стоит победительно, правая передняя ножка поднята (сейчас «топ!» по скале – и полетят камни-самоцветы), концы спиралей рогов направлены в небо, за плечами зверя зажигаются крылья зари. Я зажмурилась от счастья, а, когда открыла глаза, над утёсом горел только полукруг солнца.
Алина Кузнецова
Училась в Костромском государственном университете, филолог. Окончила аспирантуру. Работает в школе учителем. Публиковалась в костромских и московских изданиях («Костромской собеседник», «Литературная Россия», «Литературная газета», «Знамя»), в нью-йоркском сборнике «Слова… слова… слова», училась в литстудии «Пятница» И.Е. Волкова. При поддержке администрации города Костромы в 2015 году выпущена книга «Кошкин город», в 2022 г. издательство «Стихи» (Москва) выпустило сборник «Четыре всадника». Член Союза писателей.
