Молитва Велемира
Здравствуй, Тенгри!
Синее небо над Малыми Дербетами,
где я родился в стане калмыков,
исповедующих Будду кочевников,
и куда, отслужив семьдесят лет
в подземном оркестре,
вернулся.
Учителя говорили: звёзд столько же,
сколько людей на земле.
Отыскав свою, прижимаемся к ней сердцем,
ледяные гвоздики тают – и падает она вниз.
Только Алтан гасн –
Полярная звезда –
не меняет места.
Под ней в степи растёт дерево Замбу,
на коре которого тридцать лет
то пером орла,
то иглой дикобраза,
то веткой вербы
записывал я «Доски Судьбы».
В тысяча девятьсот восьмом – предсказал Первую Мировую,
в шестнадцатом – революцию и скрытого калмыка,
впустившего войну в наш дом.
В восемнадцатом – интернет, «Радио будущего»,
летающую по воздуху паутину молний,
бьющих из любого здания
в любое окно Земного шара.
В двадцать втором повёз «Доски» на родину
и уснул в селе Санталово Новгородской губернии.
Проснулся с костяной валторной в руках.
Как маленькая моя душа Ла
бежит от пяток к темени,
так я поднимался к тебе, Тенгри,
позвоночником мёртвого бога
из оркестровой ямы к брошенному в степи колесу.
Никогда не падёт Алтан гасн, золотая коновязь,
вокруг которой другие звёзды совершают своё кочевье,
потому вечно катиться волнам Китая до берегов Волги,
потому вечно целовать поэтам каменные кудри Индии,
потому вечно возвращаться степным мальчикам
после персидского плена,
после сталинской Сибири,
после гастролей Эрлик-хана
к тюльпанам, полыхающим до самого горизонта.
* * *
Всё, что любил я у жизни: книги и ноги.
В. А. Соснора
Плечи, предплечья, запястья, фаланги и ногти –
это основа: гекзаметр, мера, дизайн.
Можно я буду на Вас любоваться? Не трогать –
только вбирать, как рассветное солнце, глазами?
Кудри и брови, ресницы, подводка и скулы.
Как называется эта ложбинка у носа?
По Мандельштаму мохнаты счутка поцелуи,
прикосновения взгляда – нежнее, чем осы.
Бёдра, колени и в россыпи родинок икры.
Анатомичен до судорог греческий эпос.
Зрячий Гомер оценил бы подобные игры:
гладит стопой меня розовоперстая Эос.
Жемчуг
Взяв классический размер
валедикций (например,
провожал в последний путь
кто-нибудь кого-нибудь
и старался изо всех
с плача перейти на смех),
я решился (скор и глуп)
тронуть ту, которой люб.
«Сколько раз моих объя-
тий ты избегала – я
принимал твой траур и
(память – те же янтари,
в каждом свой сокрыт кошмар
или же иной комар)
страх деленья пополам
мира, воздуха, стола…
Но теперь, когда упрёк
из твоих прочитан строк,
то ответить только так
я способен (боли в такт
бодрый Блейковский хорей
бьётся в печени): скорей
вырастет Четвёртый Рим,
чем уста мы отворим…»
Перловицы две, поймав
мантией «I need your love»,
жемчуг – каждая – растим
(я с другой, она – с другим).
Гордость и предубежде-
(смех!) ние играют здесь
большее значенье, чем
страсть, доверие и честь.
По устройству перловиц
проще нам склоняться ниц –
не поднимемся со дна
(не один и не одна).
Только если Время, взяв
нож, решится нашу явь
взрезать, жемчуг извлечёт
(обнулив взаимный счёт).
Новый Гамлет
Всё лишь бредни – шерри-бренди, –
Ангел мой.
О. М.
Поэзия — раздавленный кумкват
меж плит могильных. Чуждый аромат.
Бутылку со стихами открывали
в шестнадцать лет и в сорок восемь лет.
Восторга нет, пусть те же вкус и цвет…
Но отблеск на эмалевом овале!
Молитва места: «Новый Орлеан»,
«Санкт-Петербург»… Продавленный диван
и там, и там. И хочется обратно
в свои шестнадцать, станция, перрон,
безумное нашествие ворон,
но им за мной вовеки не угнаться.
С бокалом Шелли я сижу в тени.
Вкус водянист. А впрочем, в наши дни
в любую пищу добавляют карри.
Метрдотель – Рабиндранат Тагор –
из комнаты меня ведёт во двор
напомнить о растаявшем Икаре.
Спасибо, Император Крем-брюле!
Мне хорошо лежать и на земле,
и небо надо мной почти родное
в надсадно-фитцджеральдовой ночи…
Открывшим этот текст не различить:
я хвастаюсь, ворчу, играюсь, ною…
Начнём с начала: меж могильных плит
раздавленные ягоды. Болит
весь мир, как у подростка, – представленье,
что всё должно быть по-другому, как…
Но книжки все придуманы: атак
панических коллекция. Явленье
народу не Христа, а Никого,
бесцветная история его
наполнена шкворчащим правдострастьем.
«А как же тайна?» – спросит Эдгар По.
Вот, я стою на фоне черепов
и на ладони – жёлтый шарик счастья.
Маргиналии на полях «Art Poétique» Поля Верлена
«Музыка всегда в приоритете.
Виртуозность точности верней.
Невесомы, – высказал Верлен,
будьте и не взвешены, как дети.
Ничего, прошу, не выбирайте!
Мне хмельная песня дорога.
Скуку превращайте в балаган.
Избегайте знака копирайта.
Прячьте страсть под траурной вуалью.
Различайте тайнопись берёз.
Через ежевику синих звёзд
проложите курс диагональю».
И с тех пор: нюансы и оттенки…
Покупатель ждёт «колёр локаль»,
что легко уходит с молотка –
краток век коммерческой нетленки.
Потому не тяготеть к эстраде,
жить без торжества и без обид,
и в сомнамбулический Ирбит
заглянуть разнообразья ради,
поселиться в небольшом музее,
не ступить на горло, а свернуть
шею красноречию… Да ну…
К вольным рифмам отнестись трезвее.
Рифма-рифма… Кто виновен? Саша!
Создал индивидуальный клуб,
где талант как неразменный рупь
сохраняет одержимость нашу…
Му-зы-ка… А не дешёвый юмор.
Журавлиный длинный перелёт…
Чувствовать, как что-то там твоё
выдувает в небо из костюма.
Замышлялась только авантюра –
а в итоге обнаружил я
запах лета: мята и тимьян.
Только так. Не так – литература.
Высокая песня
Журавлиный мой табор уходит цыганской равниной,
фараоновой пустошью, где над артерией Нила
синий мост переброшен: быстрее по небу добраться.
Длинношеее рыцарство, высокопарное братство
торопливых наречий, портовая библиотека…
Обезглавлена горлица александрийская – млеко
из открытого тела так медленно плещет по плитам.
А она собирается с нами. Жива. Не убита.
Сколько раз возвращался из странствия табор к берёзам:
запад был фиолетов, восток обязательно розов.
Вдоль по синей полоске скользит наконечник счастливый:
по краям – человейники, следуем строго проливом.
Новый Ивик на сцене страдает под маской паяца.
Здесь тяжёлые ветры – и нужно повыше подняться.
Забираем правее – и там, в ледяном коридоре,
словно львиная пасть, раскрывается Чёрное море.
Пёстрый берег турецкий, холодное пламя Кавказа.
В бедной сакле, в расписанной чёрными птицами вазе
родниковая кровь охраняет семью от обиды.
И ребёнок читает при свете свечи Феогнида.
Над калмыцкою степью в компании тенгриев Света
гордый делаем круг и снижаемся к Малым Дербетам,
где обкусан ветрами стоит человек из металла.
Вместе с нами его неуёмное сердце летало.
На Уральский хребет налипают небесные брызги.
Мы касаемся перьями хвои — так страшно и близко
эти дружные сосны транзитные тучи лохматят,
что ветра уступают: «Натискались досыта. Хватит».
Длинный табор идёт неуклонно к мансийским болотам.
Ничего-ничего, нам ещё пару дней перелёта.
Журавлиный Рифей. Вкусный гнус. Стрекотанье сороки.
Ритуалы и глупости, мой паладин чёрноокий.
Экийветренбург
Шквальный ветер (пока без осадков)
вдоль по Ленина тащит двоих.
Эй, Шагала косплейщики! Шатко,
но поребрика держатся. Ых!
Воскресенье… На улицах голо…
Шквальный ветер рекламу сорвал.
Кот орёт с фонаря «во весь голос»…
У врачей и пожарных аврал.
Кстати, рядом бывал Маяковский:
на втором этаже, третье спра…
Три баллады сваял о Свердловске:
«Здесь царя расстреляли. Ура!!!»
Тут же Чехов, в окно выпадая,
наблюдал, как по соли в санях
Магистрацкою улицей ралли
учиняли аршинники… Ах!
И такой же был ветер! Срывая
картузы, шляпки, чепчики… Эх!
Вон бюстгалтер летит. Вот живая
городская традиция. Всех
три столетья касается: зря ли
в кандалах декабристов вели
до Иркутска? А чтоб не взлетали
и держались российской земли.
И когда я подростком признаться
в чувствах пробовал девочке, зонт
поднял в небо её дважды двадцать
килограммов – и за горизонт…
Каждый житель здесь ветром помечен,
каждый третий анфас – Темунчин.
Коалиция ветренных женщин,
корпорация лёгких мужчин…
И один только ангел чугунный,
в двадцать первом в Каслях отлитой,
усмиряет привычный цугундер
недвижимостью и немотой.
* * *
И хочется рычать: «Реальность не права».
И чувствуешь себя разбойником и вором.
А в голове звучат опасные слова:
«Возлюбленный Господь к тебе поводит взором».
Так смотрит в небеса вчерашний фаворит:
всё вроде ничего, и всё-таки не очень.
А праведник тебе с иконы говорит:
«Возлюбленный Господь в тебя вперяет очи».
Такой уютный мир расколот пополам.
И вызывает гнев чужая экспертиза.
Истошный символизм в неистовстве реклам:
Возлюбленный Господь к тебе Лицо приблизил.
Летит коту под хвост стабильный депозит.
Ты бьёшься, сука, в за… стывающем бетоне.
Но шопер на плече красотки голосит:
«Возлюбленный Господь тебя берёт в ладони».
И поздно убегать на станцию «Аять»,
решений больше нет, и накрывает темень.
И в эту темноту так сладко повторять:
«Возлюбленный Господь меня целует в темя».
Сергей Ивкин
Поэт, художник. Окончил Российский государственный профессионально-педагогический университет. Лауреат премии MyPrize (2018) и Турнира поэтов на кубок Ирины Евсы (2021). Член жюри Всероссийской литературной премии имени П. П. Бажова. Работает главным специалистом отдела культурно-просветительских проектов и программ Свердловской областной научной библиотеки им. В. Г. Белинского. Преподаёт в Студии издательства «СТиХИ» и «Лаборатории им. А. Л. Решетова». Автор пятнадцати книг.
