* * *
Тихое утро. Многоэтажный быт:
Над головою кто-то опять кричит,
Я умываюсь, сыплю в заварник чай
И умудряюсь криков не замечать.
Хлопают двери, слышен собачий лай,
Так многозвучен этот панельный рай.
Стенок бетонных тонкая скорлупа
Пахнет могилой и на тепло скупа.
Но в оправданье холода и пустот
На подоконник прыгает белый кот.
И не найдётся более точных слов —
Кот на окошке лучше любых цветов.
* * *
Вот мы с тобой — как кофе с молоком —
Судьбой растворены один в другом,
И будто нету никого кругом…
А даже если есть, какое дело?
Конечно, я не этого хотела…
На берегу я видела наш дом,
Там мальчик на крыльце с воздушным змеем,
В предчувствии восторга цепенея,
Веревочку удерживал с трудом…
А ветер рвал, а мальчик улыбался —
И все на свете было далеко,
Кофейный дым над домом поднимался
И в облаках молочных растворялся,
И мне дышалось сладко и легко.
* * *
Нет сентября, нет жёлтых листьев,
дождей холодных тоже нет.
Феназепама свежий блистер,
кулёк сосательных конфет…
И я иду в линялой куртке
по тесным плесневым дворам,
чтоб сэкономить на маршрутке
и колбасы купить котам.
Они, дворовые матросы –
хоть холод на дворе, хоть зной,
без предрассудков и вопросов
охотно знаются со мной.
И, наплевав на все приличья,
они считают за людей
моих прекрасных, закадычных
воображаемых друзей.
* * *
Распахиваешь вечером окно,
И в комнату вплывает запах лилий.
Об этом ли мы перед сном молились
И кем нам это малое дано?
Во тьме стихают птичьи голоса,
Сверчки, напротив, делаются громче,
Густеет ночь, свет призрачней и ломче,
На травах проявляется роса.
А в горле ком — не высказать, не сдвинуть,
Стоишь, до края музыкой полна —
Шипом шиповника впивается вина
В твою изнеженную сердцевину.
* * *
Когда мы крепко засыпали
в цветочном ситце простыней,
в пророчество беды сплетались
на стенах линии теней,
фонарный свет скользил по шторе,
но до утра качало нас
постели ситцевое море,
открыть не позволяя глаз.
А может быть, проснись я ночью,
всмотрись в тот заговор теней,
мне б стал понятен смысл пророчеств
и путь к спасению ясней.
* * *
Гиацинты, тюльпаны, анютины глазки,
Каждый год я высаживаю цветы
В мае.
Каждый апрель кто-то выдёргивает всё подчистую,
Не со зла, по незнанию, хотят как лучше.
Благими намерениями…
Ничего, я снова приеду, выкопаю ямку,
Залью водой, высажу
Бархатцы, петуньи, всё те же анютины глазки,
присыплю землёй, похлопаю сверху, полью
И уеду.
Зачем эти три сотни километров между нами?
Я посадила яблоню,
я посадила лиственницу,
я посажу дуб, я посажу кедр, я посажу берёзу…
Уместить бы всё это на двух квадратных метрах.
Георгины, гортензии, лютики, васильки,
Сколько цветов у нас впереди?
А хочешь, я посажу тебе землянику,
Крупнее и слаще которой не будет?
* * *
Когда-нибудь, сбежав от докторов,
Минуя турникет и контролёров,
Я устремлюсь в Хароново метро,
Плывя на свет подземных коридоров.
Не важно, до какой везёт черты
Меня чудовище сторожевое,
Вот только бы в конце нас встретил ты,
А остальное — дело наживное.
На нужной станции я буду точно в срок,
Я не боюсь — в посмертье страх преступен, —
Но вдруг окажется, что ты прийти не смог,
А путь обратно больше недоступен?
* * *
Я тебя отпустила, а ты не рад.
Укоряюще смотришь, взывая к совести…
Все твердишь, что свобода — обман и яд,
Что финала не может быть в нашей повести.
А я молча смотрю на летящий снег,
Вспоминаю начало сюжетной линии,
Понимая, что не было нас и нет,
А сомнениям нет ни числа, ни имени…
И так ясно, и грустно, и холодок
Пробегает. И наше совместное вечное,
Будто снежный растаявший городок,
Неслучайные топчут ногами встречные.
* * *
Любимая, не плачь,
я все твои измены
прощу на раз,
Ты вышла из воды –
ты божество, рождённое из пены,
Как осудить тебя?
Я сердце вырву с корнем,
чтоб глупое не билось о других,
И пусть лежит у бледных ног твоих
и замолкает медленно, покорно…
Не плачь, родная, не искупит соль
твоих проступков, не залечит раны,
Что эти торы, библии, кораны?
Я всё прощу, я всё сведу на ноль,
Просто не плачь…
Мне страшно от того,
что слёз твоих потоки станут морем,
и ты утонешь в них…
Что сгинешь без следа,
лишь я один останусь и вода,
тогда я сдамся, слышишь,
и умру
от горя.
* * *
Вот мальчик-Будда кормит голубей,
Вокруг себя разбрасывая крошки.
И смотрят неприкаянные кошки
На голубей, которых нет белей…
Но даже здесь, за дверью всех дверей,
Таится зло,в тени познанья древа,
Где пробовали плод Адам и Ева —
Которых нет несчастней и мудрей…
В долине снов добро и зло едины —
В руке у мальчика всех нитей середины,
А кошки, те, что ловят голубей,
От вкуса крови превращаются в людей.
* * *
Утром проснусь и расплачусь — не успокоиться, —
Выпью таблетку, но не утихнет боль.
Пусть прилетит лучше бледная моль бессонницы,
Чем расставаться каждый рассвет с тобой.
В страхе, что так не смогу дотянуть до вечера,
В лучшей больнице приема врача добьюсь,
Там на вопрос «на что жалуетесь?» отвечу я:
«Непроходящая, необъяснимая грусть».
Мне постучат по коленкам и лоб потрогают,
Кончиком пальца попросят нащупать нос,
Знаю, с такими симптомами ходят многие,
Только вот я-то больна, и больна всерьез.
Врач убедится, что для лечения поздно, но
В мягкой улыбке растянет усталый рот:
«Это всего лишь жизнь — ничего серьезного.
Перетерпите, скоро само пройдет».
Александра Малыгина
Поэт. Окончила Алтайский государственный университет по специальности «Филолог. Преподаватель». Редактор отдела поэзии журнала «Алтай». Автор семи поэтических книг. Стихи публиковались в журналах «Сибирские огни», «Дружба народов», «Наш современник», «Юность», «Москва», «Алтай» и др. Лауреат Всесибирской премии Леонида Мерзликина, международной премий им. А.И. Казинцева, всероссийской премии им.А.С. Пушкина «Капитанская дочка».
