* * *
Орех и воск, бумага и акрил,
совы ушастой киканье и пенье —
всё вместе есть архангел Михаил,
немое перед ним оцепененье.
Всё вместе есть, но без налета сна,
замыленности глаза, без изъяна,
когда сосна воистину сосна,
когда закат есть ножевая рана;
а озеро до мутной глубины
к себе манит, как зеркало в прихожей,
утопленниц с вкрапленьями вины,
плывущих по аллее гладкокожей,
широколистной с пеной тополей,
озвученной не ангелом губастым —
простым июнем, чья блажная лень
не движет облака из алебастра.
Верблибр
мне позвонила западная славистка
сказала власов почему вы пишете в рифму
тексты ваши с душком 70-х
вот каневский давно исправился
караулов старается
и посмотрите какая у нас молодежь
это просто вредительство какое-то
ну как мы станем вас переводить
друзья я не знал что ответить этой даме
теперь я не получу гранта
(о эти дети капитала гранта)
я никогда не увижу америку
обо мне не расскажут по радио свобода
я всегда буду появляться в свитере и джинсах
курить явскую яву (о явская ява)
с этой острой мыслью я проснулся
солнце ломилось в комнату жидким янтарем
снег плавился я услышал стук капели
напоминающий короткие гудки
международной телефонной связи
ну вот и весна
* * *
Жидкий утренний свет
через серую марлю тумана.
N, купивший билет,
свой билет достает из кармана.
И сощуренный взор
контролера его изучает.
Короток разговор.
Ритм колесный цезурой венчает
ход. Внимание на
расцветающий Северо-Запад:
всё длиннее длина
и болота отчетливей запах.
Утренние чертежи,
провода через островы плёса.
Весь рисунок дрожит,
верстовою расческой причёсан.
И сидят впереди
пассажиров влюбленных затылки,
и смелее глядишь
на подлесок, перрон и развилки.
Бродит утренний сок,
наливается цветом янтарным.
И стирается сон
от мазутных цистерн и товарных.
* * *
Смотрящий изнутри невидим
себе — он вышел далеко.
Он зорок — потому и беден,
как белый хлеб и молоко;
парной и теплый и пшеничный
в суть проникающий черничной.
Милейший, а скажи, Корейша
где обозначен, где лежит;
каким топонимом свежайшим
сухую прорастает жизнь
и будет голыми руками
толочь стекло и черный камень.
Смотри: с ночного этажа
вираж светящийся вопроса;
дождь безымянный ходит босо,
парит сусальный дирижабль.
Труд и часы всё перетрут,
Черкизовский замёрзший пруд.
Преображенка спит под снегом
разбита, сожжена, разъята.
Но от земли восходит к небу
овальный ангел и крылатый,
бросая удивлённый свет
на то, чего на свете нет.
Во всяком мире без войны
избыток тишины матросской;
вольно деревьям, переросшим
себя, — как флоре из каймы,
заглядывать за окоём:
тут родились мы и живём.
Здесь время не горит свечой
и ветер — бестелесный флюгер —
все время крутится и любит
над безголовой каланчой
выть: Сколь немилостлив Создатель…
Здесь твой топоним — наблюдатель.
* * *
Он видит нас во сне, Он ложечкой мешает
густой настой. Почти не говорит.
Он, будто листопад, вдыхает нас, листая
и серебром звенит.
И если крепкий чай, и если нужный градус,
характер у крутого кипятка, –
просыпет Он в стакан нечаянную радость
и станет жизнь сладка.
А, если беден сбор и вкус его несносен –
скривит свой рот, отставит серебро.
Он в круглое окно оценит взглядом осень
и выплеснет в ведро.
Он – Диоклетиан, но стены дома шире
Иллирии; не просочится мышь
в дубовый кабинет и ты в его квартире
карандашом лежишь
поверх счетов, бумаг. Вот стародавний свиток,
вот с проволокой общая тетрадь.
Но если ложки нет – тобой густой напиток
возьмется размешать.
Картина Вермеера
Вот так примерь, стань ближе к свету
и не во двор смотри — сюда,
чтоб солнце высветило летнее
белки, и сделалась заметною
в них заблестевшая вода;
и воротник на кофте хмурой,
как снег на черепице крыш,
лежал. В тюрбане от гяуров
чуть вопросительной фигурой
вполоборота ты молчишь.
Молочны лоб и подбородок,
краснеет приоткрытый рот.
Что это — молодость, порода?
Твой водомеркою сквозь годы
взгляд испытующий плывет,
сам спрашивая: это жемчуг,
воск белый, рыбья чещуя?
Движенья губ одной из женщин
в весенней лихорадке шепчут:
— Она моя иль не моя?
Тебе сейчас пойдут любые,
рождая домыслы подруг.
Настали времена сырые…
Еще тебя зовут Мария,
ты смотришь — с Севера на Юг.
* * *
Пелены белесой дымка…
Вижу Сигму, вижу пруд;
вот Михал, а рядом Димка,
и ботинки снова жмут.
Вот идет из школы Лена —
с телом как виолончель.
Что угроза, что измена,
если видишь ясно цель?
Если увлажненным оком
понимаешь — надо жить,
и в отверстии широком
синей птицею кружить.
Облака взбивать руками,
будто это молоко.
Были мы выпускниками.
И щемяще, и легко
выйти школы за ворота.
Там за рабицей ворот —
ворог ждёт за поворотом,
будто в марле ждёт творог.
Ждёт афганская панама;
перевернута вверх дном,
лодка. Рядом — папа, мама;
и матрешка ждёт с пятном.
Все равно пока продлится
ворох — лица и дела —
я — над белым полем птица —
буду кончиком пера.
Буду мелом, дверью, партой;
буду контурною картой;
буду в профиль обводить…
Скоро и тебе водить.
* * *
во всём его я вижу иногда
его ее
порой они смешались
тогда
себе
я позволяю шалость
синицей танцевать на проводах
бесчинствовать на воздухе весны
тут всякий из моих весной пропитан
пафнутий
архилох
земфира
иден
мы тонкий лёд
мы иглы у сосны
и вот еще
когда не начат день
дверь хлопает и нас выводят боги
мы волосаты
и четверноги
один азарт
с прической набекрень
в другое время разделяет шум
пыль на трюмо
уныние пустое
и я черчу
на зеркале
и стоя
короткое
ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ
Герман Власов
Поэт, переводчик. Родился в Москве, окончил МГУ им. Ломоносова (филологический факультет, отделение РКИ). Лауреат и дипломант Волошинского конкурса. Автор поэтических книг «Просто лирика» (2006), «Музыка по проводам» (2009), «Определение снега» (2011) и др. Публиковался в периодике, в журналах «Новый берег», «Знамя», «Новый мир», «Волга», «Крещатик», «Интерпоэзия», «Урал» и др.
