ВОЗВРАЩЕНЬЕ МЕСТ
1.
Весенняя свершилась перемена.
Сошли снега, протаяла земля
И, как перед прибытьем корабля,
Морская даль вернула птиц из плена,
И девушки внезапно расцвели…
Корабль приблизился к земле вдали земли.
2.
И в тишине у Финского залива
На берегу теченья облаков,
Над бездной грандиозней ледников
Сияющих, шепчу, — Гуд бай! счастливо!
И утираю слёзы на ветру,
Не думая, что грусть с лица сотру.
3.
Кого я жду? Я провожаю время.
Не так сказал. Я время провожу
На берегу Природы. Нет, сижу,
Гляжу на мир и прохлаждаю темя
У моря с непокрытой головой…
Тоскую?.. – Нет. Безмолвствую с травой.
4.
Передо мной границы горизонта,
Границы грустных дум и рубежи
Угрюмых берегов. Ну, что ж, держи,
О, Господи, передовую фронта
Судьбы моей! О, как оборонюсь,
Когда перед Тобой не обернусь!
5.
Пейзаж окрест, как я защиты просит
От времени… Но совершился акт
Весенних перемен. И вот, антракт.
Закурим что ль? Куда меня заносит!..
О, сколько птиц!.. Но все они молчат,
Когда б я знал, что крылья не кричат.
6.
Трава молчит. Невольно утихает
Шум памяти и мысленная грусть
О времени. Уходит? Ну и пусть!
Моё здоровье вовремя чихает.
Ну, будь здоров!.. Примета из примет,
Чох узаконил миг, утечка лет.
7.
Я здесь бродил… Тому не много вёсен
Прошло с тех пор, но всё-таки… Ужель
Переменился я?.. – Не я – апрель,
Окрестности не те, что были. Осень
Опустошила их. Не тот ли холм
Недосягаем стал для этих волн?
8.
А это… Говорят, что за столетье
Чухонский берег, как бы на дрожжах,
Подымится на метр… Вот это крах!
Когда-нибудь, хоть это дело третье,
Мы потеряем даже море. Что ж
Останется у нас? – Надеюсь, то ж.
9.
Так это!.. Отчего неузнаваем
Знакомый с детства берег? Это – труд,
И труд тяжёлый. Время. Так зовут
Пейзажа измененье. Мы ломаем
Игрушки в детстве – жизнь, куда поздней,
Ломает нас. Поплачь! Тебе видней.
10.
Но как чудесен, замыкаясь в круге
Неузнаванья, времени возврат!
Опять апрель! Скажи, чему ты рад? –
Да так! весна… я вспомнил о подруге.
Она со мной любила здесь бывать.
А может, там?..
Я начал забывать.
К ДУШЕ СВОЕЙ
Каково тебе, душа, за гордость расплату
Чистоганом получать приправой к салату
Тайной вечери твоей, горечь окаянну,
Пиру брань предпочитать подобно Траяну?
Каково в спор вступать аж противу века?
Уж не гибелен ли спор тот для человека?
Вот, повержено в постель в Сосновой Поляне
Тело твое, моя душа, брошено, как в яме.
Распласталось по одру, читай, по дивану,
И никто не навестит… Как же перестану
Плакать, дура, по тебе? Сгноишь ведь в чахотке
И себя, и меня… Долго ль до Чукотки
Остается стране? Куда торопиться?
А уж если спешить, не лучше ль топиться
Не в воде, так в вине, коли петь тревожно?
Право, пить веселей, когда пить возможно.
Каково тебе со мной пить в одиночку?
Что ж никто из друзей денег на бочку
Не положит — не придет? .. Эх, печаль-скука!
Круговая тщета, нищая порука!
Много ль жаловаться мне, душа моя? Вот я
Лежу в гриппе на сей раз, выхаркав лохмотья
Горла певчего в платок, сердце песня ломит…
Если к Богу отлетишь, кто мя похоронит?
Повремени, о, душа! Заведу собаку…
А то и бабу заведу… Люблю тварь всяку.
А еще, и эта мысль страшнее могилы,
Мать-старуха жива… Хватит ли ей силы
Схоронить меня, когда, душа, к Богу в руки
Попадешь, не дотерпев распятия муки…
Гордость твоя, христианин, дух мой полунищий,
Не гордыня — горечь всех, живых твоей пищей.
А посему будь честна, душа моя, пой же
И на кресте, пусть одна, зато боли больше.
ВИКТОРУ КРИВУЛИНУ
Конченный, почти полубезумный,
Семьдесят второго декабря
Дикого столетия, храбря
Не себя — кого-то за спиною,
Не пишу, увы, скорее вою
В тупике ночном календаря.
Друг подполья, юности червленой
Страшным крапом крови ледяной,
Красным страхом переохлажденной,
Слышишь ли оружьем прободенной
Жуткой жизни шелест слюдяной?
Тсс!..- шепчу. Подполье до беззвучья
Хоть кого, сжимая, доведет.
Нет, не тишина — безумья лед
Обжигает сжавшуюся душу
И кровавит легкие, наружу
Плотяной выкашливая мед.
Брат подполья, юности краплёной
Сволочью, втравившею в игру
Лучшее, что было из зеленой
Толчеи надежд, ужель озленной
Ждать мухли, еще ль метать икру!..
Что играть! Разыграна подполья
Сволочью зелена толчея.
Ни надежд, ни юности… Плюя
Ледяной, разжеванною кровью,
Я кладу колодой к изголовью
Календарь, где братья — ты и я.
ВЗГЛЯД СВЫШЕ
Из двух стихий: тумана и огня,
Сияния и радуги, из аквы
И света сотворил Творец меня,
И речь моя с тех пор – аналог магмы.
Расплавленное смыслом вещество –
Душа моя, пронизанная духом,
И все мое земное существо
Исполнено подчас небесным слухом.
Я – человек. И, сотканный Творцом
Из влаги, пополам с духовным светом,
Кажусь порой ментальным пришлецом,
Но мне издревле тленный образ ведом.
И потому, затерян в словаре,
Я русской речью выструен от века,
Зане рожден в славянстве, а помре,
Как повелел Господь, за человека.
НОЧНОЕ ДЫХАНИЕ
Что не спится тебе? Все лопочешь, бормочешь устало.
Не садись у окна! Заглядишься в осеннюю мглу.
И стихов не шепчи, чтобы тело дрожать перестало!
Отвернись от луны! Завернись в одеяло в углу!
Осторожней дыши! Чутко слушай дыханье деревьев!
И вникай в растворенье невидимых туч!
И себя самого полуночной природе доверив,
Мировой тишиною в молчанье не мучь!
Не дыши, точно йог, выдыхая в пространство тревогу!
Сердце в руки возьми! Пусть оно отдохнет!
И выравнивай пульс! Ты забудешь себя понемногу.
Слушать собственный ритм… Иногда это — медленный гнет.
Не ворочайся, жди! Боль тебя понемногу отпустит,
И уже поплывешь над собой в тишину.
Но не бойся во сне беспричинно нахлынувшей грусти.
Это память души у дыханья в плену.
Это память любви — твой далекий оставленный берег-
Память всех берегов, от которых тебя унесло.
Это грусть горизонтов неузнанных волн и Америк.
Это память рожденья. Считай, что тебе повезло.
ТАТЬЯНЕ
Стали редки впечатленья
Поэтической мечты.
Нет ни слез, ни умиленья.
Мне осталась только ты.
Но бывают дни иные —
Не чета бесплодным дням –
Поэтически живые.
Это светлый праздник нам.
Впрочем, нам светло с тобою.
Не покинет нас любовь.
И с надеждой, и с любовью
Мы глядим друг в друга вновь.
Ты и юная, и света
Преисполнена ещё.
Ты – награда для поэта.
Брак наш Богом освящён.
И твои переживанья
Мне изменчивы на вид.
И бывает, упованья
Вера тёплая живит.
Ты прекрасна. Ты со мною.
Ты жива – моя мечта.
Ты осталась мне женою.
Наша жизнь легка, чиста.
И бывает, впечатленье
Ляжет на душу светло —
Напишу стихотворенье
Косной осени назло.
И весною как повеет.
Я опять с тобою юн.
Но, однако, вечереет.
Чай, ноябрь, не июнь.
Ты мне друг – моя Татьяна.
Поэтически жива,
Ты живёшь как утром рано
И как день всегда права.
Я живу уже под вечер.
Мне приятен поздний свет.
Мне тебя утешить нечем –
Разве тем, что я поэт.
И бывает нам семейный
Праздник – Музою ко мне
Стих приходит легковесный.
Это – радость нам вдвойне.
И душа как оживает –
Поэтически юна,
И, ликуя, уповает –
Будто юность продлевает –
Уж не солнце, а луна.
Отражённым светит светом –
Будто след былого дня.
Но умру, как жил, поэтом.
Ты – надежда для меня.
День твой радостный и жгучий
Мне согреет зрелось лет.
Я ж останусь век певучий –
Будто месяц из-за тучи
Отражает солнца свет.
НА ДАЧЕ
Как у Борисова — Мусатова,
Вершины елей так нежны.
И стебельки вьюнка усатого,
Как ожерелье у княжны.
И завивается берёзовый
Ствол огнепальной берестой.
И в небе синем светлорозовый
Зари как травяной настой.
И целый день свистят над озером
Точь-в-точь ныряльщики — стрижи.
И ночью звёзды светят лазером,
Как свет недремлющей души.
Под берегом кувшинки, лилии
И вездесущий водомер.
Шиповники так пахнут, милые,
И очерк неба синь и сер.
То полыхнет жарою алою,
То лёгкий дождик просквозит.
И ночью звёздной небывалою
Ковш семизвездия висит.
Собаки лают по окрестности
И нет преграды синим дням.
И мы с тобой пейзажу местности
Не скажем, — повернися к нам.
Мы в тот пейзаж тихонько впишемся,
Сбирая ягоды, грибы,
На летнем и июльском пиршестве –
К земле согбенные горбы.
И комары нас гонят к вечеру
Домой, и мы идём с тобой.
Нам комарам сказать тут нечего —
И небо в дымке голубой.
Мы дома до темна чаёвничать
Привыкли. Лето так велит.
А днём поспим и будем полдничать.
Вот сутки мы и провели.
Как у Борисова — Мусатова,
Вершины елей так нежны.
И стебельки вьюнка усатого
Как ожерелье у княжны.
То – за окном. А в доме заполночь
Горит огонь и мотыльки
Слетаются и тихой сапою
Танцуют – бурны и легки.
И мы глядим на это летнее
Явленье – чай полночный пьём,
И тем быстрей, и тем заметнее
С тобой срастаемся вдвоём.
Так лето мы проводим жаркое
И не торопимся остыть.
Судьба не кажется нам жалкою,
И наши помыслы чисты.
Мы заполночь с тобой обнимемся
И нам поможет тишина.
И до утра в ночи не двинемся.
В ночи природа спать должна.
И нам нашепчут там за окнами
Берёзы, ели и сосна
Своими ветками чуть мокрыми
Гармонию ночного сна.
И мы в объятиях горячие
До птиц не встанем, до утра.
И ветки елей — полузрячие
Качаться будут по ветрам.
* * *
В тёмных тучах мирозданье.
Ни звезды. Темным-темно.
Так опутано сознанье,
Как полночное окно.
Ни звезды. Луны не видно.
Сон в округе. В доме спят
Я не сплю. И мне обидно:
Куст во мраке весь примят.
Он в сугробе, как во гробе,
А вокруг не тают льды.
Не встают из-под надгробий
Человеческие лбы.
Ночь темна до воскресенья,
Лишь в окно глядит фонарь.
Ни покоя, ни веселья
И скрижалью – календарь.
Кто там плачет? Кот ли, Муза
Иль душа моя во тьме?
Жизнь под пятьдесят – обуза
Но становится плотней.
У Милены только жалость
Остаётся для меня.
Где же чувства небывалость,
Новизна иного дня?
Ночь темна. Огни фонарны
Освещают лишь одни
Преисподней, календарный
Мир – полуподвал, где дни
Столь же тёмны и коварны,
Как слепая эта ночь.
О состав мой вечно тварный,
Как тебя мне превозмочь?
Мирозданье в тучах скрыто.
Ни звезды. Молчит погост.
Двор мерцает как корыто.
У окна – один я гость.
В деревянном оцепленье
Спящих каменных дерев
Я стою как в ослепленье,
Жить прожить как не успев.
Далеко до воскресенья,
А ведь надо помирать.
Ни покоя, ни веселья.
Впрочем, нечего терять.
Спать пойду. Приснится, может,
Мне весёлая жена.
Молода. Ей жизнь дороже.
Прожил я. Моя вина.
Тьма кромешная над домом.
Ни звезды. И нет луны.
Сознакомлюсь хоть со стоном.
Буду жить хоть для жены.
Потихоньку Бог поможет.
Звёзды выйдут из глубин.
И тоска меня не сгложет.
Буду жить. Я не один.
Утром позвоню Милене –
Прочитаю то, что есть
И опять предамся лени –
Будет что потом прочесть.
Олег Охапкин
(1944-2008) Поэт, один из ключевых участников ленинградской «второй культуры» 1970–1980-х годов, идеолог концепции «Бронзового века» русской литературы. В юности был связан с православной средой, пел в хоре Александро-Невской лавры, учился в музыкальном училище имени Мусоргского. В середине 1960-х окончательно посвятил себя поэзии. Важную роль в формировании его мировоззрения сыграли встречи с Иосиф Бродский и астрофизиком Николай Козырев. В 1970-е Охапкин активно участвовал в самиздате, публиковался в неподцензурных журналах, был связан с религиозно-философским кругом ленинградского андеграунда. Его стихи распространялись в СССР и печатались за рубежом. В 1978 году стал соредактором христианского журнала «Община». После политического дела против редакции журнала пережил тяжёлый психический кризис; с 1980-х годов периодически находился в психиатрических больницах. Первая книга стихов вышла в 1989 году благодаря друзьям и поддержке философа Татьяна Горичева. В годы перестройки печатался в журналах «Звезда», «Нева», «Аврора». В 1990 году вступил в Союз писателей. Книга «Пылающая купина» стала вершиной его официального литературного признания. В 1995 году Охапкин стал первым лауреатом Державинской премии — «за развитие российской оды». Умер 30 сентября 2008 года в Санкт-Петербурге.
