* * *
― ловлю себя — скорее за руку — чем — есть ли у тебя время на меня ―
есть ли у тебя время
какое оно — там ―
время
― вдова собирает бисер в картины — картины играют — как ты ―
― зачем я смею дышать — истекать — мыслью — другого уже не дано ―
― самой тонкой — и ненавязчивой — мыслью — к тебе — прикасаться ―
― дыхание плотнее и тяжелее — а сны бродят в теплом лесу ―
― это время твое — не замерло — не спит — то восходит — а то отступает ―
― теперь больше времени — а тогда оно исчезало — судороги пространства ―
― не вину ощущая — не проверяя слабость на прочность ―
― жду прилива твоего времени — спите и сны — пока что работа
в героической тревоге своей
медленно убивает
уже замолчавшее горе
* * *
память не всем как вина
тонкое нежное острие
тайного советника
ранит
острие
раня
губит себя
не до конца губит
я научилась точить этот камень
острие
мягче и ярче
июньского мака
но память
вина
даже там
за границей
даже за гранью прощения
где не вспоминает никто ничего
память сама по себе
блудит неявно
молится
просит
и не говорит
со мной
* * *
― когда вновь разразится — то освещение слабое ―
― тот коридор — те коварные — в комнате той — зеркала ―
― когда память моя закричит — первородкой коровой ―
нет
память будет молчать
― но когда я увижу — по тем зеркалам — твое узкое тело ―
― Господь отведет Руку Свою — чтобы я снова не потеряла глаза ―
― чтобы заживо не испоганилась — тиной злого неведения ―
но глаза мои слепы
я ими не говорю
― но когда — как гроза — пойдет то освещение слабое ―
― зеркала отразятся как молнии ―
для меня все закончится здесь
как я жду
что закончится здесь
* * *
― вот небо — чудовищным дверным глазком — слоистая линза ―
— не страшно в нее заглянуть — и спросить молчаливо — где ты ―
― что там — дальше — по ходу дальнейших событий ― где тебя нет ―
― ноги — по снегу — отяжелели — когда мне сдавать их обратно ―
……………………………………………………
― вот дом — это гроб — какой тут семейный очаг ― намечтали ―
― убивать — ежедневно о стены — падать ― кров головой поднимая —
― на цифровые семью и любовь — водворенные в плоть ― не смотри ―
― семейство — так плачет несчастная женщина — думает нечто другое ―
― я обходила идеи и ценности — тихо и боком — теперь иногда спотыкаюсь ―
― где же здесь ты — потому что ты есть — пока не растаешь ―
― пока золотое соцветие лучшего — что есть во мне ―
― не оскудеет — от веры в тебя — пока не омоет тебя ―
― с ладоней и пальцев — как ежедневное мыло ―
дороже которого нет
……………………………………………………
― небо раскрыто как линза — и смотрит — на мою плотную пыль —
― на пламя под личной охраной — на пепел — пока не пойдет погулять ―
― веселое бедствие — после которого пепел — да мелкая смотрит на небо ―
― мне нужно стать пеплом — это мое назначение ―
но пламя свое забирает ― и подпеваю огню
* * *
когда горе смазано
яркая линия
пальцем наивного дня
что мне праздник
что мне будни
когда тоска клочкаста и линяет
весенняя кошка
когда печаль тяжела
случайная пища
когда внутри не вижу тебя
но в каком нутре
когда больше нет
ям
сумок
мешков
пакетов
когда все выпрямлено
вымыто
новой насадкой
когда все чисто
когда безгрешность
кажется отвратительной
впрочем
что тебе все это
там
где ты
оживленная беседа
ты в новой одежде
но почему знаю
когда ты спишь
если там не спят
годами подглядывать
в вечность
почти стыдно
но я просто скучаю
льется из крана вода
кошка пьет
* * *
— спряди усталость милую — кудлатую куделю –
да всякий сучий потрох беспокойства
……………………………………………………
однако что народность делает в музее
высокий там литературный вечер
……………………………………………………
― что голова души так тяжела — что мысли так столпились
― дети кушать просят ―
детей и не было
а всюду беспокойство
……………………………………………………
но ты на пищу — жрать — не говори
……………………………………………………
а я тебе пою — ищу глазами — какого-то неведомого сердца
где ты один — и в самый шумный миг —
……………………………………………………
я говорить наверно разучусь
не разучусь искать тебя глазами
и в самый шумный пестроцветный миг
ЦАРЕВНА-ЛЕБЕДЬ
Песни полей Лувенора пленительны и незабвенны.
Милый усопший приснился бы — снится он, когда сам захочет.
Супруга его улыбается в камеру редко. Бисер перебирает — радости искры.
Ведомо телу, сколько в нем соли. Я иногда замираю, глядя —
передо мною пространство, где ветер и холод.
Лишь песни полей Лувенора тепло вызывают во мне.
Шло плавное пение, когда женщина эта на станции заговорила.
Никуда она не уезжала. Просто: пришла посидеть — хоть и грешно.
Поговорить с паломницами, рассказать о себе — даже не плакать.
Паломницы все уезжали, женщина их провожала, крестила рукой.
Небольшое укрытое плотно тельце, которое еле ходило.
Но смотрю — крыльями вся она скрыта.
Крылья вместо платка, над венцом. Лебедь ли это царевна.
Печка-то в доме дымит, что все время одна, так ее благословили.
А крылья легко волновались теплом дыхания полей Лувенора.
Глаз и не видно ее — откуда же звездное золото и драгоценная зелень.
Бытийная сажа свивалась в надкрылья и превращалась в хлопья,
ночь ими порой украшает себя. А обгорелое тело сверкало доверчиво.
Поезд навстречу свистит. Мне пора. Смотрю в это лицо: там ни боли, ни грусти.
Небольшой лишь луч изумления жизнью, где холодно и одиноко.
Крылья вились: то вздымаясь, а то опускаясь. Они отгоняли уныние.
Я, ворох самонадеянности, ощущала себя прекрасной и сильной
в отсвете этих космических крыльев. И предварившие утро
шли девы, следя по рассвету стопами, сырыми от плача и влаги.
Она провожала паломников. Никто не давал ей такого послушания.
Она лишь любила смотреть, как в поезд садятся, что ей уже не суждено.
Она лишь смотрела в рассвет Лувенора и слушала звуки его.
Кто знает, сколько пространств у Христа кроме Царства Его.
И сколько пространств и времен человек пройдет, пока Царства достигнет.
А если вдруг, сразу, мгновенно. Так это же смерть.
Где твое жало, где же победа твоя.
ПРИНЦЕССА КИСТИ БОСХА
На Светлой Седмице в храме особенно и без напряжения опрятно.
Красные свечи, пальцы зари Воскресения, румянится золото молитвы,
разлитой повсюду. И пение слышно. В воздухе не затихает пасхальное пение.
Мир дольний на Светлой так тепел и ясен, но не уходить бы из храма.
Но в сердце живут еще зарницы пасхальной ночи. Там об руку радость и ужас.
И тесно, и красное в очи рябит. И душно уже от волнения моря людского.
Как если бы то не земля, а именно древняя твердь лопнула бы
и отдала бы наверх всех, кого поглотила когда-то. И красное в очи рябит.
А ночь взошла так велика и темна, что до нее не рождалось ночей на земле.
Девушка шла к аналою в тесной людей череде — текучая белая тень.
В каждом движении робость была и безмерная сила.
Тонкое длинное тело, покрытое медом волос и молочным сумраком шарфа.
Все благоразумно в ней, все гармонично,
но в каждом движении плещется судорога;
судорога вдруг проступала порой ненадолго. Вот обернулась она. Вот лицо.
Если бы глубоководная рыба вдруг приняла человеческий облик,
если бы самка варана встала на задние лапы. Странное бледное плыло лицо.
Вроде бы все как у всех: чуть тревожные смотрят глаза, брови приподняты.
Если бы Иеронимус Босх увидел принцессу во сне,
если бы нарисовал он принцессу.
Гладкими полутенями весь образ струился в череде к аналою.
Но в каждом движении судорога на крохотный миг проступала.
Ночь пасхальная зев свой закрыла. В парке ликуют дрозды,
продолжая пасхальное пение, чтобы довести его в уши рассвета.
И стерлась под солнцем воскресного дня тень босхианской принцессы.
Но сколько в ней было тайны. И как велика ночь явления Пасхи.
* * *
― вы идете на ярмарку — грешников кушать горячих ―
пить золотое питье — не пугаясь пчелиного меда —
выбирать — алые маки — рассветы — отрезы для пасхи ―
вы идете на ярмарку — взять не забудьте укроп
потом — в бесконечной по счету — вселенной — ярмарка эта припомнится
― вереском или лавандой — глаза — и коричная сдоба на бледных ладонях
встанет в памяти утро — там христославный с колесной лирой
― песню споет — об усопшем — но все же любимом
― голос — да рыба открытого рта — незлобиво и смело — расскажут
― овощей насыплют в кошелку женские руки — хлеба мясного и ячменя —
― невеста среди погребальных цветов — приподнимет молочные веки
― мой любимый настолько давно погребен — хорошо ли на той стороне ―
в море и в башне ―
золотое питье последнего рассвета ярмарки ―
не пугаясь пчелиного терпкого меда ―
зелень не забывайте — новую зелень на всех
Наталия Черных
Поэт, прозаик, критик. Родилась на Южном Урале, училась во Львове. В 1987 закончила Библиотечный техникум Мосгорисполкома по специальности “библиотечное дело”. Работала библиотекарем в Литературном институте имени А. М. Горького, переводчиком с английского в издательстве “Терра” (1994-1995), рецензентом в издательстве АСТ (2000-2005) и т. д. С 2005 года — куратор интернет-проекта «На Середине Мира», посвященного современной русской поэзии. На 2023 год 12 книг стихотворений. Издано три романа: “Слабые, сильные” (журнал “Волга”, 1, 2015), “Неоконченная хроника перемещений одежды” (“ЭКСМО”, 2018), “ФБ любовь моя” (“Волга”, 7, 2019), книга повестей “Приходские повести” (“ЭКСМО”, 2014), шесть книг очерков на религиозные темы (“ЭКСМО”, “Воскресение”, “Никея”). Лауреат премии имени Святителя Филарета за лучшее религиозное стихотворение (2001). Лонг-лист премии “Большая книга” за роман “Слабые, сильные” (2015). Лауреат премии критики “Летающие собаки” за эссе о поэзии Елены Фанайловой (2013). Лауреат премии “Московский наблюдатель” за тексты о литературных мероприятиях, 2019 и 2021.
