* * *
На столе клеёнка, мается рассада
в глиняных горшочках, рядом – стопка книг.
Кажется, что больше ничего не надо.
Кажется, что вот же, что-то ты постиг.
Розовый комарик с хладнокровным риском
пролетит над ухом, сядет на висок.
Здесь балтийский ветер плачет на фригийском, –
запрокинешь руки, ляжешь на песок.
Он такой летучий, ласковый, неколкий,
посреди песчинок – белый лепесток.
Шевелится воздух, падают иголки
с неподвижных сосен ликом на восток.
Так бы и лежать здесь, растворяясь в свете,
в острие зелёном спящую тая
жизнь. Взывая к небу: «Аз и буки. Веди», –
ведая не ведать тяжесть воздая…
* * *
Вставай, говорит булыжник.
Вставай, говорит будильник.
А ты будто кем-то выжжен –
нательный такой светильник.
А ты будто кем-то пойман,
обманут и одноразов.
А ты словно первый нойман
и Митенька Карамазов.
* * *
Холодный август, флорентийский свет.
Подсвеченные охрою ступеньки
врезаются в гранитный парапет:
на нём этруски или же эвенки
поют на незнакомом языке,
прислушаешься – что-то неземное.
Идёшь вдоль Зимнего, неспешно, налегке,
насвистываешь что-то там земное.
Потом, остановившись на свету,
разглядываешь чахлые былинки
и ищешь рифму: ту, не ту, не ту,
чертя черту задумчивым ботинком.
И вдруг она внезапно промелькнёт –
единственная, робкая, живая, –
и ты следишь-следишь её полёт,
пока не наиграешься в слова, и
всё стоишь, не ведая, куда
идти, и протозреньем видишь,
как льётся тростниковая вода,
переходя в беспамятстве на идиш.
* * *
Озеро Щучье. Купаются дети и взрослые,
стебли кувшинок скользят по нетвёрдому дну.
Если нырнуть в глубину зелено-купоросную,
быстро рукой провести по густому рядну,
что-то блеснёт в глубине – серебристые рыбки,
крышка от банки, потерянное колечко?
Тени грядущего (omnia) всё ещё зыбки.
Сядь на дощечку.
Вот бы сидеть и сидеть у песка, сочиняя мотивы,
песенки вслух бормоча несуразные строчки.
Вот бы играть в опустевшие императивы:
веруй – и точка.
Время тягуче, песок у воды остывает,
где-то метнулась блесна, уносящая рыбку.
Бьётся волна – и меня и тебя накрывает.
Ветер, волнуюсь, качает небесную зыбку.
* * *
Белая маска листвы в одичавшей морозной глуши,
тонкая рябь облаков, и вокруг ни души.
Хочешь – ложись на снега и смотри наверх,
хочешь – считай снежинки, слетающие из прорех
тихого облака. Если не слышу я, если не слышу я
всплеск слабосолёной воды:
значит, промёрзлая чешуя
в раковине ушной заметает следы.
Не шелохнётся ворона и карк не проронит в чужой
воздух, похожий на перегной. Кто-то качает нам головой,
с дальнего облака машет нам прелой листвой.
Что бы ещё ни сделалось, просто побудь со мной.
* * *
И если зима, то, конечно, снег.
И если жемчуг, то не к слезам ли?
Забыть про дела, устроить побег,
шепча заклинания о Сезаме.
Простуженный ветер зацеловал
на Невском витрины, ополоумев
от белой крупы. Как чист овал
летящих снежинок, как точен в сумме
доход заснеженных королевств:
мороза морзянка, трескучесть льдинок, –
стеклянная зоркость земных веществ,
вступающих в тающий поединок.
* * *
Снег с запахом халвы, дыра в стихотвореньи,
метафизичность паузы, дрожание куста, –
Бог смотрит на свои озябшие колени
и сочиняет снег как общие места.
На кафельном полу – унылые разводы.
В разгаре банный день. Сияние белья.
Стоят он и она, и набухают воды,
и порастает сад терновником былья.
А за окошком снег – подобье сладкой ваты:
и страшно, и смешно, и хочется домой.
Они Ему кричат: да мы не виноваты, –
а Он глядит на них, качает головой.
Их бесконечных просьб: хочу, скорей, подай – дна
не видать, Творцу хоть вызывай врача.
Но музыка звучит: то Моцарта, то Гайдна.
На пульте у Него последняя свеча.
* * *
Свет ощутимый и простой –
литая музыка осенняя:
дрожит упрямый сухостой,
навеивая опасения,
что жизнь, отчаливши, махнёт
платочком шёлковым. Прощальный
моста трёхарочный пролёт
и ангел неба госпитальный:
он в лепрозорной синеве
поёт, отращивая крылья,
о том, об этом, о Неве,
о бесполезности бессилья.
* * *
Когда стоишь, обманут горем,
прижавшись к дереву плечом,
в каком-то мрачном разговоре
с самим собой изобличен,
и света тонкую огранку
улавливаешь на штатив, –
стоишь, ощупывая ранку,
губу нарочно прикусив,
такое видится, что даже
не хочется упоминать:
в Твоём небесном репортаже
так мало можно разобрать.
Как будто места для объятий
не хватит: сердцу разум пуст.
А рядом – здешней благодатью
пылающий осенний куст.
* * *
Чертополоховы чертята,
репейник – мастер передряг,
и слабоумье и отвага,
меня несущие в овраг:
взлетай же, Аист, не смущайся,
крути колёсами навзрыд,
прощайся, друг, с землёй прощайся,
пока судьба благоволит,
пока не унесёшься в дикий
кустарник (ноющий озноб,
колючки, ветки ежевики,
ангина, градусник, сироп,
предательски дрожат коленки…)
Железный конь увяз в песке,
и проступает абрис венки,
пульсирующей на руке.
А там, сгорая от обиды,
живая жизнь взмахнёт крылом,
кляня немартовские иды
и допотопный бурелом.
* * *
Тишина мучима и тесна.
Здравствуй, племя молодое, сосна,
здравствуй, игл игольчатый свет.
«Здравствуй, гусь!», – так читал мой дядя
(в душе поэт).
Это что, рождественские рассказы
от Франсуазы?
Это жизнь заливает свет –
всё и сразу.
Сортавала
Музыка привокзальная,
пыль под ногами – вот
память неидеальная
тайный ведёт отсчёт.
Что там в названии чудится?
Странная болтовня,
языковая путаница,
вытоптанная стерня
троп. Под ногами кружится
ос земляных роёк.
Буро-бензинная лужица –
выжженный рагнарок.
Помнишь легенду странную:
там на горе одной
что-то обетованное –
отблеск предречевой.
Гаснет возня закатная –
тихо ложится свет.
Музыка травоядная.
И никаких примет.
Надежда Волненко
Поэт, переводчик, музыкант, экскурсовод и художник. Родилась в Санкт-Петербурге. Выпускница факультета филологии и искусств Санкт-Петербургского государственного университета (Кафедра органа, клавесина и карильона), магистрантка программы «Литературное творчество» СПбГУ. Лауреат 1 степени Второго переводческого конкурса «Вагнер по-русски», призёр Первого всероссийского поэтического акселератора «Впрофессии». Работает в Мариинском театре, преподаёт музыку в Международной академии музыки Елены Образцовой. Стихи публиковались в журналах «Аврора» и «Звезда».
