первая любовь
1
это троганье поезда освещённое –
предзакатного солнца стиханье, –
и затем учащённое
разгоняющееся дыханье
но до этого ты ещё
видишь, глядя снаружи: светится
у окна качнувшееся (как испытывающее
равновесие) девичье тельце
там, ты знаешь, она ещё
отправляется в путь совершенно –
что такое время – не знающей
и предчувствующей его блаженно
на платформе костюмы и платья
промелькнут и – (прикована к кругу,
часовая стрелка на циферблате
вздрогнет, на минуту испуганно
замерев), – и подёрнуто небо нежное
пролетающими леска́ми –
так всегда проезжее
заштриховано будущими слезами
2
давай тот древний, дармовой –
вернём – почти что театр кукольный –
где водонагреватель дровяной
и вдоль по коридору запах угольный
давай вернём, разворошим золу,
плацкартный ли, купейный мир античный,
постукиванье по столу
с потрескиваньем скорлупы яичной
в дверях, гордящаяся званием,
с подносом проводница Таня – ах,
подрагивающие с тихим звяканьем
стаканы чая в подстаканниках
соседи – в карты, роли радостно разучены,
и проигравший не в обиде,
один там не играет – он задумчиво
посматривает на игру, игры не видя
вот в коридоре девочка тринадцати
примерно лет, на окнах занавески в складку,
такие белые… и тянется, и тянется… –
и слышит смех она, косясь украдкой
3
исчезнет мир многоголосый,
мельканье в окнах перемётное,
в потёмках призрачных колёсный
тот говорок и мысль дремотная,
от прошлого и от грядущего
в счастливой и такой тревожащей
свободе краткой ветра дующего
в полях или метели воющей,
на утро – станция проезжая,
телеграфист в окне вокзальчика,
ни будущего нет, ни прежнего,
ни вечно солнечного зайчика
на лбу того, кто не играл, «ей-ей, –
сказал, вздохнув, кому-то около:
остаться б здесь навек!» – и ей
вдруг подмигнул, и сердце ёкнуло
от ясности, от взрыва ясности:
что, как телеграфист мелькнувший,
так пропадёт в своей напрасности
и этот праздник подмигнувший
наказ покинутому
по комнате пробегут лучи –
внезапный поезд в оконной мгле –
вздрогнет в ночи
платформа, точно припав к земле, –
земля ответит своим земляным
дыханьем с приправой сырой
травы и чем-то иным,
чей неведом покрой, –
он не знает, как ему быть
без неё? – невесть
как, но зачем он время хочет убить,
если только и есть
непостижимое, изнутри
изнуряющее, невидимое? – оно –
реальность, и это – слёзы утри –
всё, что дано.
вдохни, ты непреклонно прав,
потому что путь твой тяжёл
и платформа, припав
к земле, вздрогнула и поезд ушёл.
p.p.s.
вдруг увидел себя подменой
драгоценного и утраченного, о ком
в виноватости сокровенной
тосковала она тайком,
и услышал гул затенённый, ровный
её прошлого, и потом –
как обрушивается их любовь, огромной
становясь, как обрушенный дом,
и услышал долгое затухание
пульса, пока стал себе незнаком,
потому что лучше пресечь дыхание,
чем спастись ползком.
сон
я прихожу домой
уме́рших два меня встречают
не помню кто и мама
по комнатам мы друг за другом
я спрашиваю: а
где папа?
взгляд отводят и молчат
я спрашиваю: а
где папа?
взгляд отводят и молчат
потом мы бродим по двору
не помню кто и мама
я спрашиваю: а
и начинаю плакать
день в местечке
слово щедрое есть – вот: угощение,
есть горящее – вот: освещение,
то-то праздник, семечек из миски гость
возьмет в горсть,
стопку – искра́ во взоре! –
опрокинет, счастье оно не горе
а потом возведет очи ввысь –
и еще одну, и вдвойне живой
во дворе танцует в грязи Йосл, ой,
як мягко танцюет, дывысь,
нищие мы неумытые
да святится имя твое
у соседки дiд хоть совсем одрях –
лицо в ржавых прожилках –
весь в ужимках,
ни с того ни с сего курицей куд-кудах
закудахчет, по грядкам прыгая
и руками дрыгая
и по шее своей бьет ребром ладони
точно курице отсекает голову, и агонию
трепыханием он
изображает, и стон
оглашает улицу, и пылит
мимо телега, и солнце ещё палит
а под вечер где-то пекут белый хлеб,
свечи, жёны молятся плачущим
голосом, себя прячущим,
варят рыбку – найдет, кто не слеп,
на дне да в подливу
обмакнет хлеб, счастливый
прослоняешься день от крыльца
до крыльца домиков с кривобокими
стенами, слепыми окнами,
а придешь – заснешь на руках у отца
обеспамятев от воздуха
неба звездного
наведывание
я долг погрешности-прелестнице
сейчас отдам и оступлюсь на лестнице,
на той несуществующей ступеньке,
на верхней (за дверьми – рояля треньки)…
вхожу и повторяю: долг нелепице.
в окне мелькнет ли что-то яркое,
воро́нье ли катнётся карканье,
дверных ли пе́тель скрип, как ранее,
услышу, с кухни ль причитания
и тапочек изношенное шарканье,
и тиканье часов, и сорное
то лепетанье вздорное,
то бормотанье слова исповедного,
и юноши какого-нибудь бледного
битьё об стену головой позорное.
нет никого, один я, слышащий
того, кто обитал здесь, видящий
след от руки, по клавишам бегущей,
оставшийся от жизни предыдущей,
и звука след безмолвный и вседышащий.
несчастный с горем недолеченным
в ночь выскользнет ли незамеченным…
пусть он споткнётся там, где оступился
я только что… но бог не поскупился
и даровал немыслимую встречу нам.
памяти Вадика Жука
на Кировском сыром и сером,
на Кировском в асфальтовых огнях,
где дамочке, под ручку с офицером
идущей, рифма-эхо вторит «ах»,
на Кировском с искрящимся базаром
предновогодним, где летящий штрих-
пунктир, навеки не напрасным даром
на веках тая, осеняет стих,
над Карповкой с её изгибом
к больнице с разевающими рты
за стёклами подобно белым рыбам
больными, вещунами немоты,
на Кировском, у входа в «Промку»,
где ты стоишь, где я бреду сейчас,
нисколько не завидуя потомку,
поскольку нет здесь ничего без нас,
на Кировском, которым заручимся,
под будущей строки прибой
мы встретились и мы не разлучимся,
пока опять не встретимся, с тобой.
из Р. М.
1. они
Два окна. Зеленые жалюзи –
две пары сомкнутых век.
Сияние комнаты. Вечер.
Она разливает чай.
Она – вертикаль, а взгляд её –
горизонталь – устремлён
на него. Она и взгляд
образуют прямой угол.
Телесная сущность угла –
геометрия связывает воедино
двоих так прочно, что
отдаётся где-то под ложечкой.
Они замирают, и
рождается нежный
едва ощутимый трепет,
трепет едва ощутимый.
Как если бы их сердца,
как два мотылька,
перелетали одно в другое,
одно в другое перелетали.
И все предметы
затаивают дыхание, свет
на стене обращается в золото
кружев, и время,
время, протянутое через мир
поблескивающей ниткой,
проходит сквозь эту
комнату и сквозь них.
2. он
Когда впервые обнимал тебя,
что-то произошло… ты задумалась как раз
в этот момент
и, кажется, пожалела,
что задумалась не обо мне.
Но признаться в этом не могла
и сначала невольно улыбнулась,
забавляясь тем,
что о мысленном твоем побеге
я ничего не знаю и уверен,
что мы сейчас близки,
а затем
тебе и вовсе расхотелось говорить,
и ты втайне рассердилась на меня
за то, что я не уловил этого,
и на мои ласки перестала отвечать,
и не решилась попросить
оставить тебя в покое,
потому что на самом деле
мы воистину были близки, но
словно пробежала какая-то тень;
ведь оказывалось, что ты как будто
могла существовать
вдали и отдельно.
Ты ведь знаешь это чувство, когда
все предметы раздваиваются внезапно:
вот их очертания –
ясные и четкие,
а вот те же предметы еще раз –
испуганные и призрачные, как будто кто-то
исподволь и
отчужденно на них посмотрел…
3. она
вечера комнатное сияние, сияние,
на утро, в поезде над рекой,
воскресло до полного слияния
со вчерашним… пока, вопреки покою,
счастливому по своему покрою,
за горизонтом сознания
не привиделось ей другое:
нет ли упущенного ответвления
в прошлом, где скорый
пронесся, испытывая сцепления,
миновав проезжие хибары или соборы,
точно их не было, где просторы
мелькнули возможностью без проявления,
как пустые хоры, –
не привиделось ли подкрадывание
к одиночеству, к такой
точке, где райское обитает радование,
где она свободна и никакой
нет обузы любви?.. и на миг над рекой
жизнь предстала веществом правды
и чистой тоской.
аллегория
как декабрьские темнеющие
в зимних сумерках немеющие,
но украдкою умнеющие
дни идут не вкривь и вкось,
а впрямую, – так нежнеющие
проступают тиховеющие
строки, стывшие поврозь
как извилисто витающие
в небе вспоминанья тающие
и внезапно расцветающие
в стихотворчестве (вглядись!), –
так живут и впечатляющие
ветви дерева петляющие,
но стремящиеся ввысь
Владимир Гандельсман
Родился в Ленинграде. Закончил Ленинградский электротехнический институт. Работал инженером, сторожем, кочегаром, гидом, грузчиком в салоне красоты на Невском. С 1990 года переехал в США, преподавал в Вассаровском колледже русский язык; продолжает заниматься преподаванием русского и литературы. Публикует стихи с 1990 года. Лауреат премии «Liberty» 2008 года. Лауреат «Русской премии» 2008 года. В 2011 году за книгу «Ода одуванчику» удостоен премии «Московский счёт». Лауреат премии «Anthologia» 2012 года. Лауреат Литературной премии им. Юрия Левитанского в номанации «За вклад в литературу».
