* * *
Отец уже три года не вставал.
Родня, как это водится, слиняла.
И мать, влачась, как на лесоповал,
ему с усильем памперсы меняла.
Им было девяносто. Три войны.
Бог миловал отсиживать на нарах.
Путёвка в Крым. Агония страны.
Бред перестройки. Дача в Катуарах.
И мать пряла так долго эту нить
лишь для того, чтоб не сказаться стервой, –
чтобы самой отца похоронить.
Но вышло так – ее призвали первой.
И, уходя в тот несказанный край,
где нет ни льгот, ни времени, ни правил,
она шепнула: «Лёня, догоняй!» –
и ждать себя отец мой не заставил.
Они ушли в две тысячи втором.
А я живу. И ничего такого.
И мир не рухнул. И не грянул гром –
лишь Сколковом назвали Востряково.
* * *
В старом парке, полном листьев прелых,
никого на свете не любя,
постоялец дома престарелых
я напрасно буду ждать тебя.
Словно витязь в заржавелых латах,
усмехнусь на собственный закат,
разминая в пальцах узловатых
сигарету фабрики «Дукат».
И согласно тайным предпочтеньям,
в стороне от пламенных идей
с ужина припрятанным печеньем
угощу надменных лебедей.
Но внезапно сузится аллея,
и, нездешний источая свет,
как комета грозная Галлея,
явится твой нежный силуэт.
Ошалев от этого подарка,
я рванусь – как из кувшина джин.
«Пациент, – мне скажет санитарка, –
как не стыдно нарушать режим!»
Сон
Я вверх взглянул, от ужаса дрожа:
прекрасным утром, раннею весною
на уровне восьмого этажа
ты стекла тёрла тряпкою цветною!
Я закричал: – Себя побереги!
Как ты могла? Что скажет тетя Лиза?! –
Но ты в ответ: – Ах, это пустяки! –
и тихо оттолкнулась от карниза.
И, ангельски спускаясь с высоты,
ты перешла в надменное паренье,
как бы явив ту истину, что ты
воистину небесное творенье.
Ты поправляла шпильки в волосах,
досадливо придерживала платье…
И понял я: круженье в небесах
обычнейшее, в сущности, занятье!
А ты парила, облаку под стать,
и, излучая слабое сиянье,
– Летать, – смеялась, – надобно летать –
в нормальное вернуться состоянье!..
* * *
Восходит красная луна
над чудью, нелюдью и мерью.
прощай, великая страна,
ушедшая, не хлопнув дверью.
Мы вновь свободою горим
в предвестье радостных событий.
Прощай, немытый Третий Рим –
уже четвёртому не быти.
Гудбай, отвязная мечта!
Но, как историю не меряй,
нет горше участи, чем та –
жить на развалинах империй.
Восходит красная луна
над укороченною сушей.
Прощай, нелепая страна –
мы жертвы собственных бездуший.
Прости нам этот сон и бред,
что мы, лишённые прописки,
не поглядели даже вслед:
ты уходила по-английски.
Твой путь и светел, и кровав.
И словно древние этруски,
ты канешь в вечности – не дав
хотя б отпеть тебя по-русски.
* * *
Я в Гарварде заснул на стриженой лужайке —
в благоуханье роз, под дубом вековым.
И пели мне дрозды, и ставили мне лайки
все те, кто мнил меня пока ещё живым.
Я спал со всех лодыг, и разум мой на овощ
хотя и походил, но вопреки всему,
не покладая рук, производил чудовищ,
что, следует сказать, не свойственно ему.
Мне снился материк и тот блаженный остров,
где стрельчатый собор схож с розою ветров,
где плещется Лох-Несс, где поступали в Оксфорд,
дабы учить латынь, Баширов и Петров.
Я застонал во сне — и мне явился Кембридж,
и в мантии магистр (или маньяк?) игры
промолвил: «Антр ну, пока ты сладко дремлешь,
весь этот дивный мир летит в тартарары!»
И ангел вострубил, и в качестве эрзаца
пролился мелкий дождь на гарвардский газон.
И мысль взошла на ум – зачем мне просыпаться,
коль скоро жизни сей подобен этот сон.
* * *
Немолчное море шумит у порога,
пустыннее стогны.
Затеплились окна в домах Таганрога —
по-здешнему — окны.
Не с барышней томной просиживать лавки
в укромной аллее,
а честно в отцовской прислуживать лавке,
сиречь — в бакалее.
(Как будто из той родниковой глубинки
омыто водою —
ещё без пенсне, без единой морщинки
лицо молодое.)
А там — ни душе не переча, ни телу,
ни чёрту, ни брату,
отважно отдаться любезному делу,
читай — Гиппократу.
Не корчить пророка во славе и блеске,
чей разум — светильник,
а просто печатать свои юморески
в журнале «Будильник».
И вдруг, утомившись фланировать между
Москвой — Петербургом,
податься, лелея пустую надежду,
к медведям и уркам.
И слышать, что это тебе не по силам,
что дело пустое.
И сумерек слыть песнопевцем унылым,
короче — застоя.
Где критики шли по угодиям прозы,
как по полю — танки.
И где пролились наши первые слёзы —
о бедной Каштанке.
Не лезть оголтело в политику-дуру
(пошла она к лешим!),
и следовать клятве — а, значит, микстуру
давать заболевшим.
И снова терзать уязвлённую память,
как сыщик — улику,
и «Чайку» писать, и годами динамить
красавицу Лику.
И лжи не пытаться разгадывать ребус,
чей запах — тлетворен,
и сердцем понять, почему тебе Дрейфус
милей, чем Суворин.
Шутить не вполне подходяще для слуха:
«Чахотка — не триппер».
И в Ялту уехать, и, кашляя глухо,
жениться на Книппер.
И словно ездок, не выигравший дерби,
пробраться по краю.
Пригубить вино и признаться — ich sterbe,
то есть — я умираю.
И враз обломать благородную тризну
в мерцании люстрец —
с усмешкою тайной вернуться в отчизну
в вагоне для устриц.
* * *
Хорошо влюбиться враз,
будто не в уме.
…Распрекрасный город Грасс —
вилла на холме.
Сколько выжито обид,
выпито мадер.
Но имеет бледный вид
вилла «Бельведер».
Краше — нищенский мотель.
(Не в конягу корм).
Среднерусская метель
заметает холм.
Не прибавит скоростей
маятник Фуко.
Нету с родины вестей —
слишком высоко.
По европам входит в раж
прибывшая голь.
Хмуро смотрит на пейзаж
генерал де Голль.
Адмирал лихой де Грасс
также мне не чужд.
Впрочем, я приехал в Грасс
без особых нужд.
Забреду в ночной кабак,
не зажму на чай.
Я вообще здесь просто так,
я тут невзначай.
Жизнь моя, что пастораль,
если бы не стих:
«Ледяная ночь, мистраль
(Он ещё не стих)».
Если бы не этот бред —
смертный, назубок:
«Никого в подлунной нет,
Только я да Бог»,
может, тоже в унисон
стонущий во тьме.
Русский морок, русский сон —
вилла на холме.
* * *
Памяти Е. Е.
Мы, конечно, в этом неповинны:
просто в мае, в некое число —
ровно на твои сороковины —
всю столицу снегом занесло.
Как не узаконенные ГОСТом
ангелы, бегущие от стуж,
закружились хлопья над погостом,
чтоб принять ещё одну из душ.
Может, в рай блаженные и внидут,
протрубят архангелы отбой,
только снеги белые всё идут
как и было сказано тобой.
И навек твои смежая веки,
над страной, не ведающей нег,
идут припозднившиеся снеги,
словно первый, самый чистый снег.
Написанное в день ухода Бахыта Кенжеева
Я пережил своих учителей,
их одобренья пламенные клики,
и то, что не становятся светлей
с годами их насупленные лики.
Я пережил товарищей — и без
тех, что со мной пригубливали кубок,
вся жизнь моя мерещится, как лес,
внезапно поредевший от порубок.
…Но вот уже мои ученики –
те, что меня и лучше, и моложе,
не изменив ни буквы, ни строки
уходят в ночь, знакомую до дрожи.
И некому с мимозою в горсти,
с усмешкою двусмысленной, но милой,
меня вспомянуть и произнести
хоть пару слов над будущей могилой.
* * *
В мае, июне, июле,
в августе и сентябре
сирый, как платье на стуле,
клён зеленел во дворе.
Шёл Маяковский по Бронной,
ажно булыжник звенел.
…Но, как зелёнка, зелёный
клён во дворе зеленел.
Горький развешивал флаги
в чаяньи лучших времён.
…Не помышляя о благе,
кроной покачивал клён.
Птицы садились на темя
и, оглядевшись вокруг,
вдруг понимали, что время
вовсе отбилось от рук.
За пасторалями — порно,
и утешенье в одном:
молча, угрюмо, упорно
клён зеленел за окном.
Чтобы твою ли, мою ли
жизнь осенять на заре —
в мае, июне, июле,
в августе и сентябре.
* * *
Три женщины, которых я любил,
и у которых сам был на примете,
и с коими расстался, как дебил, —
из них, положим, двух уж нет на свете.
Одна была созданием небес,
чистейшим сном, сияньем глаз невинных.
Её портреты асы ВВС,
взмывая к звёздам, вешали в кабинах.
Она, грустя, садилась за клавир.
Она простых придерживалась правил.
И, может быть, оставила сей мир
лишь потому, что он её оставил.
Зато другая наломала дров —
безбашница, что гарцевала в Битце,
изменщица, оторва из оторв,
чьи ножки были лучшими в столице.
Она портвейн глушила из горла,
зане искала душу в человеке.
И, не найдя, до срока умерла —
не знаю точно, кажется, в Бишкеке.
О третьей же я лучше умолчу.
Лишь уповаю с истовою силой,
что на помин души её свечу
мне не затеплить, Бог меня помилуй.
Игорь Волгин
Поэт, писатель, историк, академик РАЕН, президент Фонда Достоевского, профессор МГУ и Литературного института им. Горького. Лауреат российско-итальянской премии «Москва — Пенне» (2011). Премия Правительства РФ (2012, 2016), Ломоносовская (2014), Бунинская премия (2017) за сборник стихотворений «Персональные данные», Тютчевская премия (2016), премии «Ясная Поляна» (2019) и др.
