* * *
то свет, то тень, то что-нибудь еще,
то вообще ни холодно, ни жарко,
то кто-то, подставляющий плечо,
вообразит, что ты его служанка.
то тишина, то шум из-за стены,
то на пороге мент и понятые,
то все твои ошибки сочтены,
то не успеть расставить запятые.
то одинок, все боли проглотив,
то валишь всей толпой из кинозала,
привязан к рельсам, прет локомотив…
о чем, как не об этом, ты сказала?
* * *
бо или ба, скажи, Евгений,
бо или ба?
ба это несколько мгновений,
а бо — судьба.
оно не тянет на спасибо,
вот ба слабо,
а бо проглотит нас, как рыба,
бо это бо.
* * *
что это значит? мать тайком
заглядывает в сон.
я просыпаюсь, в горле ком,
и тьма со всех сторон.
как стены сквозь проходит звук
полночного сверла,
она пришла сейчас — а вдруг
до смерти умерла?
* * *
На скатерти стола расставлен натюрморт.
Когда перемещается взгляд
и слева от гигантского лимона
открывается окно,
показывается голова хлебопёка.
Лицо добродушное,
колпака только не хватает.
Огромные высокие створы,
волчьи цифры оконного проёма
накрывает узорчатая тень,
деревце,
ветвящееся дерево страха.
* * *
трагедия, мой маленький Шекспир,
не то, чему тебя учили в школе,
а мышеловка, в мышеловке сыр,
и добрый мыш, направившийся к шторе.
там на полу, в углу, она и есть —
трагедия, которой не учили.
нельзя в нее писателишке лезть,
и можно — настоящему мужчине.
* * *
Долго жить приказал Youtube,
а в России мы долго жили,
даже видели чей-то труп,
возлежавший в прибрежном иле
у Черкизовского пруда —
как сказал бы мент водолазу:
рыбку выловишь без труда,
а вот труп не всегда, не сразу.
* * *
Нам сказали: «Бог», — и открыли двери,
А в проеме клубится тьма.
Потому что Бог не сидит на древе,
Потому что ать-два, ать-два.
Потому котурны, а не ходули,
А на лестницы мы плюём.
Постояли, подумали и шагнули,
Мы шагнули в дверной проём.
* * *
То, что считалось одноразовым,
Использовали много раз,
Пока оно не стало базовым
И стало представлять и нас.
* * *
к безногому придёт безрукий,
они поговорят
об их конечностях, разлуке,
а дальше обо всём подряд.
один уйдёт, едва ступая,
другой — почти в запой.
слеза скупая, боль тупая,
их не услышит лишь слепой.
* * *
Михаилу Видмуку
два катета, одна гипотенуза,
но — мать их ёб! —
последний гвоздь Советского союза
вобьют в мой гроб.
я не воспел навозы, и колхозы,
и брюки клеш.
не хороши, не свежи будут розы,
а гвоздь хорош.
* * *
из бревна точили бога…
А. Цветков
буратино горит в огне
и метаться уже поздняк
деревянной хана фигне
раздувает огонь сквозняк
не трепещет его рука
не трясётся его нога
и ликует наверняка
страхоёбище очага
обогрейся слезу утри
и других и себя виня
жить безрадостно но внутри
занимается головня
* * *
будет тесно, но я войду
в эту вашу литературу.
я уже побывал в аду
и в раю не остался сдуру.
на поминках, похоронах
я зевал, не скрывая скуки,
потому что и сам я прах,
как и ваши посты в Фейсбуке.
да, высказыванье старо,
жаль, но стерпит его бумага.
я сегодня купил перо,
в комментариях жду аншлага.
Андрей Фамицкий
Поэт, издатель. Закончил юридический факультет Белорусского государственного университета. Переводчик с белорусского, английского и французского языков. Стихи публиковались в журналах: «Арион», «Волга», «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Новый берег», «Новый мир» и др. Главный редактор портала «Textura», сооснователь издательства «Синяя гора». Автор поэтических книг «Жизнь и ее варианты» (М., 2019), minimorum (2020), «Руины башни из слоновой кости» (М., 2024).
