Ася Волошина. ШОВ

Пьеса-наказание

Посвящается 
(осмелюсь)
Надежде Яковлевне Мандельштам

Действующие лица:

советские студенты: 
ВАСЯ — образцовый юноша, коммунист;
ВЛАДИМИР — playboy, физик, фрондёр немного; 
ТАРАС — сибиряк, спортсмен, свой мужик;
ЗИНА — отличница;
ТАМАРА — красавица;

PHILIPP-CHRISTOPH — француз, внук эмигранта;
ЭММА ЯКОВЛЕВНА АКАТОВА — реабилитированная; 
СОТРУДНИК 1, СОТРУДНИК 2  — во всех сценах, кроме последней, — из зала. 

Хорошо б, чтобы Комментарии появлялись, как титры.  

Первый акт

1.

Вася заходит в комнату в обнимку с Владимиром.

ВАСЯ. Вот, товарищи! Это мой одноклассник Володька!
ВЛАДИМИР. Владимир. Здравствуйте, товарищи.
ВАСЯ. Был самый большой весельчак в коллективе. Если б вы знали, что он вытворял! Но теперь серьёзный человек, физик, учится в нашем университете. И я подумал: если в задании для приветствия значится, что мы должны поставить на службу юмора науку, почему бы не усилить наше ядро человеком естественно-научного склада.
ТАМАРА (проборматывая). «Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне…»
ВЛАДИМИР. Я выступать в любом случае не буду — я только предложил пару реприз…
ВАСЯ. Он уже принёс заготовки!!
ВЛАДИМИР. Давайте я раздам… и мы попробуем с листа, может быть…
ВАСЯ (пока Владимир раздаёт и разбирается с листочками). Я уже сказал Володьке, что мы бы и сами, но филологическая терминология оказалась для целей юмора недостаточно….
ТАМАРА. Значит, что-то не раскрыли
Мы, что следовало нам бы!
ВЛАДИМИР (протягивая листочек Тамаре). — вам?
ТАМАРА. Нет, я пасс…
ВАСЯ. И потом — её элементарно никто не знает!
ТАМАРА. …Значит, слабенькие крылья — наши сладенькие ямбы, и в пегасовом полёте не взлетают наши кони…
ВАСЯ. …Мы сделаем ставку на внезапность нашего выстрела.
ВЛАДИМИР (Зине). Вам?
ЗИНА. Нет, что вы? Только мужчины.
ВАСЯ. У нас сегодня не вся команда в сборе, но — малым отрядом.
ТАМАРА. То-то физики в почёте, то-то лирики в загоне. Слуцкий.
ВЛАДИМИР. Ну, вот. Можно попробовать, может быть, как-то импровизационно. Там не сказано, кто что говорит…
ВАСЯ. Итак, тема приветствия — выстрел по скуке!

Они читают с листа. Иногда путаясь в почерке, иногда запинаясь, ну, как на читке. Иногда — наоборот — заряжаются. Владимир как-то дирижирует. Часто по его взмаху они — увы — говорят даже хором.

ВЛАДИМИР. «Число скучных в день году, в том числе в нашем, 1961, у каждого человека различно».
ТАРАС. «А значит, феноменальный фактор мощного интеллекта дискриминирует трансцендентность».
ВАСЯ. «Проведя электронно-радиационный анализ, сегодня, в 1961 году, нам удалось выяснить, что настроение живого индивидуума…»
ВСЕ. «Является производной функции бацилл скуки в его крови».
ВАСЯ. «Представим себе эту зависимость в виде нанатуженной балки, закреплённой одним концом».
ВЛАДИМИР. И здесь, допустим, на ватмане показываются графики. По нарастающей скуки. И на последнем — совсем унылый субъект. И про него.
ВАСЯ. «Встать бы ему, бедному, на конец балочки, она бы прогнулась, и дело было бы пошло на лад».
ВСЕ. «Но он сопромата не знает, и поэтому скучает».
ВАСЯ. «Но если у человека более 70% бацилл скуки, то он выходит из графика»
ВСЕ. «Этот человек — враг! Он становится заразным!»
КОММЕНТАРИЙ. Если вы думаете, что это слишком отчаянный пи…. кринж… гротеск, не думайте! Сцена основана на образах и подобиях реальной игры КВН, которая происходила всего через два года после описываемых событий. Вы можете сами во всём удостовериться:
https://www.youtube.com/watch?v=jNzONOZbLXM
ТАРАС. «Бациллы скуки трансформируются в электромагнитные колебания…»
ВАСЯ. «И даже в нашем 1961 году могут пролезть на радио и телевидение…».
ТАРАС. «Что без оптимальной фильтрации соответствующими редакциями приводит…»
ВСЕ. «К массовому заболеванию скукой».
ТАРАС. А откуда у него столько процентов скуки?
ВЛАДИМИР. Ну, это же очевидно: он в КВН не играет. …Ну, и на этом небольшом реверансе можно закончить.
КОММЕНТАРИЙ. Давайте так: мы не будем фокусироваться на том, почему этот бесспорно блестящий номер не подошёл нашим героям. Думаю, это всем нам облегчит вечер. Скажем только, что самолюбие Владимира не пострадало.
ВАСЯ. Точно без обид?
ВЛАДИМИР. Ну, что ты. Вернусь, как блудный сын, из лона весёлой шутки в лоно науки.
ВАСЯ. Слушай, последнее? А почему ты через реплику упоминал, что у нас 1961 год?
ВЛАДИМИР. Ой, не говори. С утра сегодня так. И сам не знаю. Но я считаю, что стыдиться здесь нечего. Мне нравится наш год. Год покорения Космоса. Год 22 съезда. Съезда, на котором Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме! Через 20 лет мы построим коммунизм, старик. То есть сейчас минус двадцатый год до Эры Коммунизма! Год, когда тело Сталина, на столько лет обманувшего народ, вынесли из Мавзолея. Год столетия отмены Крепостного права, в конце концов! Год денежной реформы: где была 1000 рублей — стало сотня. Рубль укрупнился к доллару в 10 раз. Ещё два таких преобразования, и денег, наконец, не станет совсем. КВН этот ваш изобрели опять же. Колоссальный год. И мало ли ещё что до конца декабря может случиться! (По Владимиру обычно непонятно, серьёзно ли он говорит. Но скорее, пусть и с бравадой, но серьёзно.)
КОММЕНТАРИЙ. Да, в реальности он бы так не сказал, но ведь мы же и не в реальности. Мы в пьесе, написанной 60 лет спустя. Эти ребята — всё же структуры. Структуры пьют чай, носят пиджаки… и иногда выходят на улицы. Дискурсы — шутят.

2.

ВЛАДИМИР. М-да. (Тамаре.) Ну, а вы? Вы шутите? Нас не представили. Неужели вы тоже весёлая?
ТАМАРА. Нисколько.
ВЛАДИМИР. Я так и думал. Но… находчивая ли — вот вопрос.
ТАМАРА. Возможно, в своём роде.
ВЛАДИМИР. А имя всё же?
ТАМАРА. Тамара.
ВЛАДИМИР. Тамара! Тамара, вы выше всего этого, но вы — в команде. В чём же секрет?
ТАМАРА. Нет, я не в команде. Но меня пробуют заманить перелистывать плакаты. Зинка будет держать (вот это Зинка) — она мелкая, её не будет видно; одни ножки. А я перелистывать. Представляете? В другом качестве девушки им не нужны.
ВЛАДИМИР. И что же вы на это? 
ТАМАРА. Напропалую отказываюсь. 
ВЛАДИМИР. А они на то? 
ТАМАРА. Не принимают отказа. Напирают на сознательность, на честь ВУЗа.
ВЛАДИМИР. А вы? Нет!! Не отвечайте. Давайте я попросту украду вас отсюда, и не надо будет отвечать.
ВАСЯ. Нет, это не человек, это конец света. И как я мог об этом забыть?
ВЛАДИМИР. Рац.предложение: уйдёмте от этих грубых людей.
ВАСЯ. Вовка ты диверсант!
ВЛАДИМИР. Сам ты, Васька, Вовка. А я… С этого часу зови меня Вольдемар. Так благозвучнее. В присутствии прекрасной дамы я переродился и стал испытывать реактивную тягу к благозвучности. Хочу благозвучности.
ТАРАС (добродушно). А в рожу не хочешь?
ВАСЯ. Диверсант и к тому же скотина.
ВЛАДИМИР. Что и требовалось доказать. Видите? Они не способны понять нашего с вами потенциала.
ВАСЯ. А ты… тебя с красивой девушкой нужно как через реку в лодке переправлять как волка, козу и капусту. Высадил девушку — посадил тебя. Высадил тебя — …
ВЛАДИМИР. Это однообразно. И это бескрыло.
ТАРАС. Послушайте, вы… валите уже, а?
ВЛАДИМИР. Видите: разбрасываются кадрами.
ВАСЯ. Не ходи с ним. Ты же видишь, что это за фрукт.
ТАМАРА. Прекрасно вижу.
ВЛАДИМИР. Тамара-Тамара-Тамара-Тамара, вы знаете? я готов быть вашим демоном.
ТАМАРА. Шутку в таком роде я слышу от каждого третьего молодого человека, прошедшего программу средней общеобразовательной школы.
ВЛАДИМИР. Ну, нет! Я решительно отмежевываюсь. Быть каждым третьим. Увольте меня. Быть единственным — вот мой жребий. Вот мой удел.
ТАМАРА. Так самонадеянны?
ВЛАДИМИР. На меньшее не согласен. Слушайте! Раз вы не хотите осчастливить индивидуума, осчастливьте коллектив.
ТАМАРА. Как это?
ВЛАДИМИР. Легко и просто. Смотрите: предлагаю общественности договор. Общественность командирует вас сейчас со мной есть мороженое…
ТАМАРА. Вы сумасшедший?
ВЛАДИМИР. …а в ответ на это я приглашаю всех в ночь к себе на дачу.
ВАСЯ. К тебе?
ВЛАДИМИР. Ну, к папе моему. Однако же прошу заметить, что без папы. Без присутствия папы, так сказать.
ТАМАРА. И что же мы там будем делать?
ВЛАДИМИР. Как что? Петь Марсельезу, есть устриц в уксусе… шутка! Устриц не обещаю. Но чистейший яблочный уксус, полученный путём микробиологического синтеза с помощью уксуснокислых бактерий из пищевого спиртосодержащего сырья могу преподнесть. Отлично идёт к пельменям. Пельмени и водка — с меня. И «Абрау-Дюрсо» три бутылки имеется. Для дам. Ну? Решено и подписано?
ТАРАС. Да с какого перепугу мы к те двинемся? Чего ради?
ВЛАДИМИР. Чего ради? Да хоть бы и ради того, чтоб взглянуть на чистокровного француза, (почти чистокровного), который мне достался в опеку на ближайшие три дня.
ВАСЯ. Француз? Ты совершенно заврался. Что в Союзе делает француз?
ВЛАДИМИР. Дурацкий вопрос какой? Зайди в «Арагви» — куда ни бросишь взор — датчане, американцы, австралопитеки — и что ты у каждого станешь спрашивать, что он у нас делает? Или ты не бываешь в «Арагви»? Короче. Болтается. Время такое. Прогрессивное. Будете знакомиться или нет?
ЗИНА (вдруг). Будем! …. (застеснялась, так как все взгляды обратились на неё.) …Будем! Правда, ребята? Мы за интернациональную дружбу!
ВЛАДИМИР. О! Вот разговор. Так-то. Но — уговор. Вечером француз, днём мороженое.

Тамара вальяжно засобиралась. (Кстати: дело-то происходит зимой.)

ВЛАДИМИР. Вот то-то. Только, Томочка, подождите минуточку.
ТАМАРА. Зовите меня полным именем, или я никуда с вами не пойду.
ВЛАДИМИР (целует руку.) Казните меня за оплошность, но через минуту — договор?

Владимир отводит Васю на минутку.

ВЛАДИМИР. Старик, слушай, с этим французом там такая каша…
ВАСЯ. Выдумал ты что ли его?
ВЛАДИМИР. Да если бы. Француз самый что ни на есть. Только он буквально бредит встречей с какой-то Бабою-Ягой.
ВАСЯ. Что ты городишь? Ды ты точно поддатый. Фу, и несёт сивухой.
ВЛАДИМИР. Это к делу не относится. Дай договорить. Какая-то специалист не то по фольклору, не то по чему, короче, язычество, Древняя Русь, хороводы. (Понижая голос.) Она из бывших. Из дореволюционных.
ВАСЯ. Так где же её теперь-то взять???
ВЛАДИМИР. Да вроде, говорят, живая. Говорят, жива. Даже вроде в Москве где-то. Только найти не могут.
ВАСЯ. А я тут при чём?
ВЛАДИМИР. Ну, просто поспрашивай. Не в службу, а в дружбу, нет так нет, а я стремлюсь сделать всё, что мог. Гостеприимство, если хочешь. Вот у меня тут написано на бумажке. А ты — ты же звезда, передовик. У тебя в вашем мире море связей.
ВАСЯ (и сам понимает, что глупо попался, а всё же берёт бумажку и польщённо ворчит). Чего ради я буду тебе помогать. Ворвался как австралийский муссон, всех перебаламутил. (Берёт бумажку.)
ВЛАДИМИР. Да ладно тебе. Такая девушка чахнет. Она ж не твоя?
ВАСЯ. Иди уже.
ВЛАДИМИР. Нет, если ты рассчитывал, я могу уступить.
ВАСЯ. Иди, говорю. Дама ждёт.
ВЛАДИМИР. По рукам, старик! Ты золото. Я верну её лучше прежней. Гарантирую.
ВАСЯ. Свинья!

На ходу.

ВЛАДИМИР. А про Бабу-Ягу — поспрашай!

Всем. На ходу.

ВЛАДИМИР. Ну, смотрите же — у меня сегодня. Нина, я на вас рассчитываю. Как на организующую единицу.
ВАСЯ. Зина.
ВЛАДИМИР. Допустимая погрешность. Отпразднуем моё поражение в качестве находчивого весельчака и моё знаменосное знакомство с Тамарой… как вас по отчеству?
ТАМАРА. Можно без отчества.
ВЛАДИМИР. Тем более! (Уже совсем-совсем набегу и с Тамарой.) Ну! Будьте крепко здоровы!
ВАСЯ. Ну, что ты будешь делать!

Они с Тамарой ушли.

ЗИНА. ……………………Кто он?
ТАРАС. Кто-кто? Не видно что ли? Чей-то сынок. Я бы ему рога пообломал.
ВАСЯ. Нет, ну, ты преувеличиваешь. Есть в нем, конечно, некоторое…. насилие темперамента. Но вообще… талантливый парень. Нам бы в команду пригодился такой, но, видишь…
ТАРАС. Я те хочу напомнить, что в жюри пока ещё не тургеневские бабы, а нормальные товарищи сидят. Слава КПСС. Так что этот селезень в команде — звено излишнее. Ну? Будем уже репетировать?

3.

Владимир с Тамарой рассекают по Москве.

ВЛАДИМИР. «В тот день всю тебя от гребенок до ног, как трагик в провинции драму Шекспирову, носил я с собою и знал назубок, шатался по городу и репетировал…». Вы, кстати, не замёрзли?
ТАМАРА. Для физика, Владимир, вы даже как-то чересчур лирик. Откуда вы знаете такие стихи? Они ведь не опубликованы в советских журналах?
ВЛАДИМИР. А откуда вы так хорошо осведомлены?
ТАМАРА. Я филолог.
ВЛАДИМИР. И что же? Разве это означает, что вам позволено знать стихи, не опубликованные в советских журналах и сборниках? Вот: попались. Но со мной вы можете чувствовать себя в полной безопасности. Ай, как бы мне хотелось вот так лететь с вами по кольцам Москвы без удержу, и не прерываться на назначенную встречу с этим французским охломоном.
ТАМАРА. Но вы ему пообещали.
ВЛАДИМИР. Пообещал! «О горе мне! Глупец я! Дайте мне верёвку, яд и нож».
ТАМАРА. Я же говорю: лирик.
ВЛАДИМИР. В ваших устах звучит как приговор. Пожалуйста! Если вам любезней логарифмы, для вас я перекую себя, так сказать, обратно в жреца точных наук. Могу рассказать вам о новейших достижениях в области квантовой теории танца? Слышали?
ТАМАРА. Нет…

Это всё уже совершенно излишний текст, так как мы все, и Тамара тоже, уже увидели искомого француза.
Да, появился француз.
Наслоилось вот что:
из зала в микрофоны вкрадчиво переговариваются между собой два сотрудника. В данном случае — поверх текста персонажа.

КОММЕНТАРИЙ. Так как ни один иностранец не мог находиться в Советском Союзе без слежки, мы должны вам представить его «провожатых».

Сотрудник 2 шуршит газетой.

СОТРУДНИК 1. Ну, чё пишут?
СОТРУДНИК 2. Ой, да… Пишут это: «серьёзные есть претензии к литературной критике».
СОТРУДНИК 1. Да ну.
СОТРУДНИК 2. Не поверишь: «часть критиков, вооружившись как бы флюидами остатков групповой борьбы, вдруг накидываются на книгу автора, которому хотят предьявить выцветший счёт».
СОТРУДНИК 1. Страсти какие.
СОТРУДНИК 2. Ну! «В ход пускается недопустимая яркость выражений, и вместо здоровой критики рождается перепалка, не имеющая никакого отношения к консолидации нашего литературного товарищества».
СОТРУДНИК 1. Беспредельщики.
СОТРУДНИК 2. Ну! Зато в посёлке Ждановка Шаумянского района коммунисты провели антисанитарию и наладили дежурство на улицах.

Меж тем, Владимир вещает.

ВЛАДИМИР. Сущность квантовой теории танца, представляющей собой своего рода компромисс между классической механикой условно периодических движений и классической эмоциодинамикой, заключается в следующем. Танцующие могут описывать определённые квантовые орбиты, не испуская и не поглощая при этом никаких эмоций. Последние испускаются и поглощаются прерывным образом при переходах с одной квантованной орбиты на другую. При этом в противоположность тому, что имеет место в случае электронных плясок в боровском атоме, эмоциональное излучение, как и поглощение, сопровождается переходом не на более низкий, а, наоборот, на более высокий уровень… Вам неинтересно?
КОММЕНТАРИЙ. Заданная мера условности предполагает, что мы будем слышать разговоры Сотрудников, приставленных к французу. Будем слышать, пока они на службе и пока в нашем поле зрения Philippe-Christoph.

(Хорошо бы, чтоб появление имени героя примерно совпало с представлением.)

КОММЕНТАРИЙ. И они будут слышать всё, что происходит вокруг него, как уши стен.
ВЛАДИМИР. О! А вот и он. Позвольте отрекомендовать. Наш капиталистический товарищ. Филипп-Кристоф Ран-сье; или что-то в этом роде. И — царица Тамара.
ТАМАРА (очень сильно смешавшись в первый раз за всё это время). Бон….жур, мёсье….. Филипп…. Кристоф… Найс ту мит ю…
ФИЛИПП. Можно просто Филипп.
ВЛАДИМИР. Не правда ли, достаточно по-королевски!?
ТАМАРА. Вы говорите по-русски?
ВЛАДИМИР. Вуаля. Не благодарите.
ФИЛИПП. Смею надеяться, что довольно сносно. Мои друзья бы сильно посмеялись такой атрибуции «капиталистический». По убеждениям я скорее анархист…
ВЛАДИМИР. Отпрыск белоэмигрантов. Как сказали бы ещё совсем недавно, недобиток. Прошу любить, но… не слишком.
КОММЕНТАРИЙ. И здесь монтажная склейка.
СОТРУДНИК 2. Ко мне тут родственники жены притащились из Клязьмы — в квартиру не войти. Они все дни простаивают в очередях — копчёной колбасой затариваются. У них там нет ничего в магазинах. Так вот весь дом пропах — не могу. От меня-то не пахнет? Не чувствуешь?
СОТРУДНИК 1. Не. А моя всё заладила: хельгу чехословацкую ей купи да купи, купи да купи. Я ей говорю я те что? Родшильд? Вот премию получу — тогда посмотрим.
КОММЕНТАРИЙ. Монтажная склейка. Дача. Действие, как может, идёт.

Вход в следующую сцену или финал этой.

ВЛАДИМИР. Ну, что, мороженого? Известно вам: Черчиль в 43-м увидел в январской Москве мальчишек, которые в минус 30 лизали на Красной площади мороженое, и сказал, что эту страну не победить!
ТАМАРА. Неужели в военные годы в Москве было мороженое? Удивительно.

4.

Чувствуется какая-то накалённость. Но и некоторый лёд.

ФИЛИПП. Да-ча-да-ча… Это же что-то из Чехова?
ТАМАРА. Вы путаете.
ВАСЯ. Путаете: у Чехова — усадьбы.
ФИЛИПП. Да, но вишнёвый сад же собирались разделить на дачи?
ВАСЯ. А. В этом смысле. Тогда да, из Чехова.
ТАРАС. Из плана Чехова.
ВЛАДИМИР. Ещё скажи «из соцобязательства».
ТАРАС. А что?
ФИЛИПП. Наверно, летом здесь чудесно.
ВЛАДИМИР. Летом чудесно, а сейчас топить самим придётся. Ты умеешь колоть дрова?
ФИЛИПП. Колоть? Как лёд?
ВЛАДИМИР. Как гвардейцев кардинала.
ТАМАРА. Неостоумно.
ВЛАДИМИР. Да?
ТАМАРА. Да. Вы, Володя, сами стали такой колючий.
ФИЛИПП. …Когда я думаю, как здесь летом, я вспоминаю Кузьмина.

Нет отклика.

ТАРАС. Кузьмин? Это какой-то ваш товарищ?
ФИЛИПП. …Не-ет. Что вы. Михаил Кузьмин… Вот это. «Мы этот май проводим как в деревне… спустили шторы, сняли пиджаки, в переднюю бильярд перетащили… — — ранний ужин… раз вы уехали, казалось нужным мне жить, как подобает жить в разлуке: немножко скучно, и гигиенично… — как там? как же там дальше — я даже не особенно ждал писем… …забыл, забыл — ввв… я даже не особенно ждал писем… …то-то, то-то… безумствует шиповник….
СОТРУДНИК 1. Как думаешь, чпокнет он её или нет? Я бы поставил что да десятку.
ФИЛИПП. (Он вспомнил, и говорит с приглашающей вторить интонацией, но никто не вторит.) Прости, мой друг, но если бы ты видел, как поутру она в цветник выходит в голубовато-серой амазонке, — ты понял бы, что страсть сильнее воли».
СОТРУДНИК 2. Новыми или старыми?
СОТРУДНИК 1. А, всё не привыкну. Новыми — рупь.
ФИЛИПП. И кода: «кто выдумал, что мирные пейзажи не могут быть ареной катастроф!». (Он торжествует (скорей перед самим собой и памятью.)) Это из «Форель разбивает лёд». Неужели вы не знаете? Не может быть.

Пауза.

СОТРУДНИК 2. Не, я не буду спорить. Без вариантов чпокнет. Сука.
ВАСЯ. Товарищи, давайте выпьем за разбивающийся лёд наших отношений. То есть в смысле не за сам лёд, а как раз за то, чтобы он таял и лопался, рас-крошивался… Короче, за ледоход. За ледокол.
ТАРАС. А ты не думаешь, что это возможно только при условии Мировой Революции…
ВАСЯ. Тарас! (Филиппу.) Наш Тарас — он, вы не представляете, он большой человек.
ФИЛИПП. Это видно!
ВАСЯ. Нет, вы не знаете! Он чемпион из чемпионов по троеборью. Не ссорьтесь с ним никогда!
ФИЛИПП. Спасибо за совет, друг!
ТАРАС. Вася тонко, но толсто намекает, что меня держат в студентах за то, что я защищаю честь ВУЗа в спортивных состязаниях.
ВАСЯ. Ну, что ты… Ты… я не буду поддаваться на провокацию. Тамара — с Тамарой вы познакомились. Владимир — ну, понятно…
ВЛАДИМИР. Что это «понятно», интересно? И что это ты вдруг взял на себя функции записного тамады?
ВАСЯ. С Владимиром понятно, что ничего не понятно. А Зина…
ЗИНА. Расскажите лучше, чем вы занимаетесь! (Как всегда, слишком смело от большой робости.)
ФИЛИПП. Я? Я — в основном мифами.
ВАСЯ. Древней Греции?
ФИЛИПП. Не-ет. Мифами как семиотическими системами. (Видит, что не всем понятно.)
КОММЕНТАРИЙ. Тартусско-московская семиотическая школа возникла тремя годами позже.
ФИЛИПП. Как кирпичами реальности, если угодно.
ВАСЯ. Что вы этим хотите сказать?
КОММЕНТАРИЙ. Вообще буквально через 2-3-4 года все те же люди станут куда более начитанными самиздатом и Хемингуэем, да и из запрещённого кое-что будет издано.
ФИЛИПП. Ну, скажем мягче, элементами реальности.
КОММЕНТАРИЙ. Более начитанными, искушёнными, циничными… Чуть позже — разочарованными. Всегда — беспомощными. Но пока — ещё самое начало.
ТАРАС. Ясно всё. Химерами, короче.
ФИЛИПП. Нет, ну, почему же…
ЗИНА (помогая ситуации). А вы расскажете нам о Париже?
ФИЛИПП. А что же именно мне рассказать о Париже, дорогая?
ЗИНА. Я не знаю… про Сену. Про её берега. Про Шан-зе-лизе, про статуи королев в Люксембургском саду, про Монпарнас, про Нотр-Дам… …и острый-как-игла-шпиль-часовни-Сен-Шапель!!
ФИЛИПП. Вы бывали в Париже?
ЗИНА. Что вы… Мама… мама болела, была последние годы лежачей, а папа её очень любил и старался ни в чём не отказывать. А она просила только подписок на собрания сочинений. Золя, Ромен Ролан…
ВАСЯ. Золя ярко живописал кровоточащие язвы капиталистического устройства и социального неравенства.
ЗИНА. Да… Я читала запоем — на подоконнике. У меня в нашей комнате был уголок загороженный шкафом, и там окно. Старый дом у нас был. (Старенькая дочь бывших владельцев, кстати, жила в одной из комнат нашей коммуналки, возле кухни.) И очень широкий подоконник. И за ним — фонарь. На улице. Его поздно выключали. И ночью я тихонько прокрадывалась….
ФИЛИПП. Неужели родители не догадывались?
ЗИНА. Да, конечно, знали! Комната 16 метров. Я помню, я прочитала один рассказ Бальзака… Я была в шестом классе. И там было такое мне непонятное… такое непонятное, что я не вытерпела, и спросила у мамы.
СОТРУДНИК 1. Ты пишешь?
СОТРУДНИК 2. Пишу.
ВЛАДИМИР. Что же это было?
ЗИНА. Я не могу сказать. (Совсем пожалела, что взяла на себя внимание, и вообще какая-то катастрофа.)
ФИЛИПП. А что же сказала мама?
ЗИНА. Ну, мама… мама сказала очень серьёзно: Бальзак писал о тридцатилетних и для тридцатилетних — подрастёшь-поймёшь.
ФИЛИПП. Мудро.
ЗИНА. Да, а вечером к ней зашла та самая соседка, и я случайно услышала, что мама, давясь от смеха, рассказывает, как я… Мне так стыдно было!
СОТРУДНИК 1. Ты пишешь?
СОТРУДНИК 2. Пишу. Порнография?
СОТРУДНИК 1. Ну!
ТАРАС. Вот так новости! Оказывается, Зинка была грамотней всех шестиклассниц Советского Союза.
ЗИНА. Тарасик, ну, ты скажешь тоже. (Она окончательно смутилась.) И ничего я не была. Мама только смеялась, но ничего не объяснила.
ВЛАДИМИР. Нет! То есть вы с шестого класса в неизвестности? Не может быть. Тамара. Вы обязаны взять шефство над вашей неискушённой подругой.
ТАМАРА. Фу, как грубо.
ВЛАДИМИР. Так что же там было-то?
ЗИНА. Я не могу сказать.
ВАСЯ (Владимиру). Перестань, пожалуйста!
ФИЛИПП. Уверен, что что-то абсолютно…
ЗИНА. «Она была девственна, но не невинна». …Вот. (Почти как на суде прям.)

Пауза. И Владимир прыснул.

ВАСЯ (Владимиру). Выйдем — я тебе морду набью.
ЗИНА. Вася!
ТАМАРА. Вася, ну, правда. Какая тебя сегодня муха укусила?
ТАРАС. Да, чем морды бить, давайте лучше выпьем. За что?
ФИЛИПП. За запретность? И за обрушение её стен.
ВАСЯ. Ну, это… как-то…
ТАРАС. Короче, за революцию. За Мировую Революцию. Стоя! (Выпили.)
ТАМАРА. Филипп, расскажите нам лучше, что вас больше всего поразило в Москве.
ФИЛИПП. О, это трудный вопрос. Здесь всё поражает — особенно, если для тебя Москва населена призраками. Призраками? Я правильно сказал? «Les fantômes», «les mirages»… Да, думаю, что правильно. Призраками из книг, из рассказов мамы, дедушки, его друзей, из воображения…
ТАРАС (беззлобно). Недобитыми врагами, короче…
ФИЛИПП. Отчего же.
Иногда
добитыми.
ВЛАДИМИР. Э-э-э.
СОТРУДНИК. Ц-ц-ц-ц-ц-цццццццццц!
ФИЛИПП. Allors! Я понял ответ! Больше всего поражает как раз то, чего из Парижа я никогда и никак не мог бы представить. До такого не додумаешься. Например. Пучина открытого бассейна «Москва».
ВЛАДИМИР. Пучина?
ФИЛИПП. Так нельзя сказать? Бездна. Яма. Дыра. Так или иначе… Место, на котором стоял храм. Один из символов России. Воздвигнутый, между прочим, в честь победы над французами — можете заметить вы мне. D’accord, в честь победы русского оружия. И вот. Новая империя, империя Сталина его разбирает и сносит. Безжалостно ликвидирует. Вот это жест! Знак, что всё прошлое будет убито. А ведь любая культура, или, лучше сказать, любая империя нуждается в пирамиде. В обелиске. В символе могущества, возносящемся к облакам. В фаллическом символе.
ВЛАДИМИР. Каком, извини? (Даже он в шоке.)
ФИЛИПП. Фаллическом.
ЗИНА (шёпотом Тамаре). А что означает «фаллический»?

Тамара отмахивается от неё, возможно, она сама не знает, но стесняется этого. Вообще все в некотором оцепенении от такого «полёта мысли».

ФИЛИПП. И ведь на месте этого храма и хотели воздвигнуть грандиозный фаллос, грандиознейший.
СОТРУДНИК 2. Мне начинает казаться, что он чпокнет их всех.
СОТРУДНИК 1. Ты что???
СОТРУДНИК 2. Я пошутил-пошутил.
ФИЛИПП. Tour de Babilon на месте Храма — вавилонский дворец, «зиккурат», увенчанный Лениным — что это, как ни символический…
ВАСЯ. Ты… ты забываешься, товарищ.
КОММЕНТАРИЙ. Вы, конечно, видели проект башни Дворца Союзов? (И картинка.)
ФИЛИПП. М-м. Но сделали лучше. Новую башню, новый мужской символ на месте поверженного храма возводить не стали. Наоборот. О, это настолько дьявольское остроумие! Вместо мужского символа — женский.
КОММЕНТАРИЙ. Этот образ взят из книги П. Вайля и А. Гейниса «60-е. Мир советского человека».
ФИЛИПП. Allors! Вот это игра!
ТАРАС. С чего это вдруг бассейн — женский??
ФИЛИПП. Как отчего? Вместо возвышения бездна. Глубина вместо высоты. Дыра. Лоно.
ЗИНА. Ай! (С ужасом.) Я поняла.
ТАМАРА (закашлялась(?)). А есть… вода?
ВЛАДИМИР (с каким-то облегчением). Да, конечно. (Наливает воду, будто это даёт ему право не реагировать.)
СОТРУДНИК 2. Это уже не просто порнография. Это уже на подрывную деятельность тянет.
ВАСЯ. Ребята. Товарищи. Я не понимаю, как мы это терпим. И при девушках. Это же надругательство. Насмешка. Над нашими святынями.
ФИЛИПП. Ну, что вы!
ВАСЯ. Зина! Я хочу тебя немедленно отсюда увести.
ЗИНА. Почему меня?
ТАМАРА. Эй-эй! Вась, мы не на собрании комсомола. И девушки могут сами решить за себя. Помнишь, как у романтиков? Дневной и ночной человек. Вот побудь немного ночным.
ВАСЯ. Это антисоветская околесица. (Филиппу.) Я хочу, чтобы вы, как минимум, извинились.
ФИЛИПП. Я не хотел совершенно никого обидеть. Я, может быть, увлёкся. Это всё слишком меня увлекает.
ТАМАРА (Васе). Выпей тоже воды.
ВАСЯ. Не буду я вашу воду!
ТАРАС. Тогда водку.

Вася принимает вызов и опрокидывает порядочно.

ЗИНА. Товарищи…
ФИЛИПП. Собственно, это всё и есть миф. Превосходный пример мифа. Только миф этот настолько развёрнутый, что я даже не знаю пока, как его точней интерпретировать… формулировать.  Hélas. Но! сегодня я видел, как старушка тайком зачёрпывала воду. Воду из бассейна. Воду с запахом этим таким… désinfection. И крестилась!
ТАРАС. Пережитки.
ФИЛИПП. Хотя… собственно, это ведь тоже сорт дезинфекции — освящение… Для неё она святая. Вода из бассейна. Водя из бездны. Для неё там храм. «Le fantôme», «le mirage»…Вот бы узнать, что бы об этом Ролан Барт подумал… Или наоборот Лакан… (Спохватился, что ушёл в свои мысли и опять нетактично упоминает незнакомые им имена.) Но вообще, конечно, по части вертикали и символов вертикали ваша страна переиграла всех. Это бесспорно. Это Космос. С Космосом ничто не сравнится. Космический корабль — символ символов. Вознёсся и… оплодотворил небо. Наивысшая вертикаль! Это как акт Творения. (Да, он всё же слишком увлечён.)
ВАСЯ. Та-а-а-к!
ФИЛИПП. Его уже не отменишь. Как потеря девственности. У неба был первым — Гагарин.
ВАСЯ. Та-а-ак….
ТАРАС. А вот за наш Советский Космос рожу начищу тебе уже я!
СОТРУДНИК 1. Постой. Это он щас чё Полёт Гагарина с ентим сравнил?
СОТРУДНИК 2. Ну!
СОТРУДНИК 1. То есть — с ентим?
СОТРУДНИК 2. Сам не верю.
СОТРУДНИК 1. Да за это я бы ему сам…
ВАСЯ. Стоп! (Это Тарасу.) Владимир, когда отходит последняя электричка? Я немедленно увожу отсюда членов команды.
ТАРАС. Полегче. Сибиряки с поля боя не драпают.
ВАСЯ. Тогда — Зину. Ты, Тома, как хочешь, но я настоятельно рекомендую….
ЗИНА. А что это я? Ты мне не командир вообще-то.
ВАСЯ. Я отвечаю за тебя, как старший.
ЗИНА. Никуда я не поеду. Тамарочка, скажи ему.
ТАМАРА. Действительно, давайте просто сменим тему.
ВАСЯ. Да он какую тему ни возьмёт — он всё опошлит, всё запачкает.
ФИЛИПП. При чём же здесь пошлость?
ВАСЯ. Зина, я в последний спрашиваю раз: едешь со мной?
ЗИНА. Да с какой это стати? (Опять неожиданно храбро.)
ТАМАРА. Послушай, ну, что ты как маленький?
ТАРАС. Чё ты? Ну, выведи его — решите по-мужски.
ФИЛИПП. Вы в самом деле хотите драться? Дубина народной войны?
ТАМАРА. Ни в коем случае.
ЗИНА (Васе). Да как же тебе не стыдно?
ВАСЯ. Это мне стыдно? Это мне стыдно должно быть?
ВЛАДИМИР. Но бить никого я в своём доме не позволю. Особенно гостя.
ТАРАС. Ещё бы. Папа не одобрит накаление международной обстановки.
ВАСЯ. «Накаления» не будет. Я ухожу.

Путается в верхней одежде.

ЗИНА. Васька! Володя, скажите ему! Тарас!
ТАМАРА. Да там и электрички, может быть, уже не ходят. Он замёрзнет.
ВОЛОДЯ (посмотрев на часы). Нет, на последнюю он успевает. Но, Вася, честное слово…
ВАСЯ. Вот! Вот по сю пору сыт. Адью-с.

Он уходит.

ВЛАДИМИР. М-да… Норму свою надо знать.
ТАРАС. Ну, за норму?

Мужчины с неохотой, но пьют. Девушки после произошедшего — в сторонке.

ВЛАДИМИР. Но ты, старик, что-то действительно. Переборщил. У вас все так?
ФИЛИПП. Кто все? И что так?
ВЛАДИМИР. Ну, так. О чем ни заговоришь, сводится к… (замялся.)
ФИЛИПП. А у вас? В вашем мире есть что-то, кроме вечной извечной борьбы Эроса и Танатоса?
ТАРАС (не понятно, всерьёз или в шутку). У нас есть созидательный труд! (Широко.) А у меня, кстати, такой вопрос к хозяину: будильник в этом доме имеется?
ВЛАДИМИР. Будильника не имеется.
ТАРАС. Тю! А если кому к первой паре?
ВЛАДИМИР. Это не проблема. Я рассчитаю скорость таянья льда.
ТАРАС. Чё?
ВЛАДИМИР. Элементарно. Ковш с водой выносится на мороз, вода вмораживается, ковш возвращается в комнату и устанавливается под определённым углом над чем-то гремящим.
ТАМАРА. …громокипящим…
ВЛАДИМИР. …и в определенный момент льдина подтаивает, соскальзывает, и вуаля. Нужны просто точные расчёты.
КОММЕНТАРИЙ. Да, звучит безумно, но по легенде так действительно умел делать поэт и визионер Владимир Уфлянд.
ВЛАДИМИР. Вам, мой дон, в котором часу желательно продрать глаза?
ТАРАС. Ну, в семь.
ВЛАДИМИР. «Ну, в семь». Будет сделано.
ТАМАРА. Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне….
ВЛАДИМИР. Будильники, холодильники — всё это только захламляет пространство. Нашу чистую, светлую жизнь.
ЗИНА. Это правда! Знаете, Филипп, в театре «Современник» идёт прекрасная пьеса с прекрасным названием «В поисках радости». Там молодой герой, не будучи в силах выносить мещанство и накопительство, рубит дедовской шашкой мебель, которую закупают его родители.
ФИЛИПП. Мм… А…зачем?
ЗИНА. Ну, как же. Шашка! Это же как раз как символ возврата идеалам Революции. В нашем поколении…
ФИЛИПП. Это я понял. D’accord.
ЗИНА. Потому что оказалось же, что Сталин предал ленинские идеалы, и нашему поколению предстоит восстановить….
ФИЛИПП. D’accord. Это я тоже понял. Но мебель… — мебель — это всё-таки удобно. (Издевается он что ли?)

Похоже, что Тамару это рассмешило.

ВЛАДИМИР (раздражённо; в полушутку ли, всерьёз(?)). Поговорим об этом лет через десять, когда вы захлебнётесь в болоте потребления, а мы выкуем нового человека и расселим по Земле.
ФИЛИПП. Именно вот через десять?
ВЛАДИМИР. Я пойду делать лёд. (Вышел.)
ФИЛИПП. А я вчера видел пьесу, где один из персонажей жалел Дзержинского. И говорил, мол: «Бедный. Ему легче себе смертный приговор подписать, чем всем этим». Так и говорил.
ТАРАС. И чё.
ФИЛИПП. «Ничё». Странно…
ТАРАС. Чё странно-то тебе?
ФИЛИПП. Ещё трудно сформулировать. Знаете, у нас студенты, и интеллектуалы, и художники, то есть, я хочу сказать, настоящие художники, они против идеологии, в той или иной оппозиции, это как перпендикуляры, а здесь…
ТАРАС. Так у вас идеология-то какая? Вражеская. Античеловеческая. А у нас…
ФИЛИПП. А у вас?
ТАРАС. А у нас — никакой. У нас Правда вместо идеологии. Тебе не понять.
СОТРУДНИК 2. Славный малый. К нам бы его.
ТАРАС. Ты — это. Чё ты всё шампанское, как баба. Выпей водки нормально.
ФИЛИПП. Ну, давай…
ТАРАС. По-мужски. (Выпивают.) Закуси.
ФИЛИПП. А по поводу создания и распространения по миру нового человека… что-то мне так это напоминало… Я, знаете, здесь в России…
ТАРАС. В СССР!
ФИЛИПП. …да, по-новому посмотрел на статью Мережковского «Гоголь и чёрт».
КОММЕНТАРИЙ. Внезапно! 😉
ТАРАС. Руки прочь от нашего Гоголя.
ФИЛИПП. Что значит «вашего»?
ТАРАС. Гоголь — наш!
ФИЛИПП. Я не спорю. Ну, так и Мережковский «ваш».
ТАРАС. Мере-жковский твой — антинародный. Империалистическая гнида. А Гоголь — советский, Гоголь — реалист.
ТАМАРА. Гоголь — реалист?
ТАРАС. Конечно, реалист. Иначе бы не был нашим.
ЗИНА. Вы не обращайте внимания, Филипп, вы расскажите, что хотели.
ФИЛИПП. Мысль простая. Но для меня неожиданно неожиданная. Мережковский пишет, что Гоголь первый увидел черта без маски, увидел подлинное лицо его, страшное — как сказать? — не своей необычайностью, а обыкновенностью, общестью. Почти наше собственное лицо, когда мы не смеем быть сами собой и соглашаемся быть «как все» — то есть пошлость. Чёрт Гоголя — это и есть пошлость. И ведь Чичиков… Чичиков так мечтал распространяться. И есть какая-то здесь «рифма»… Его идиллия во втором томе — населить пространство такими, как он детишками… такими… по образу своему… по штампу… по прототипу… тираж… серийность… конвейер людей. Я как-то никогда не мог подумать, что эта мечта так жива…
ВЛАДИМИР (он чуть раньше вошёл). Так, стоп. Жива, конечно! Совершенно верно! Это же капиталистическая мечта! Это же вы хотите населить мир сплошными бездушными потребителями. Это же ваша мечта и есть. При чём здесь мы?
ФИЛИПП. Я вот раньше отчасти тоже…
ВЛАДИМИР. Когда раньше?
ФИЛИПП. До приезда сюда…. Я согласен: запад штампует товары. Но вы хотите штамповать людей. Такое… желание.
ТАРАС. Не-ээт, это как раз-таки ваше всё, ваше, ваше, ваше, ваше.
ФИЛИПП. Да чьё?
ТАРАС. Капиталистическое.
ФИЛИПП. Что вы меня в капиталисты всё рядите? Господи, я читаю Сартра, Барта, Маркузе, Кропоткина, мой дедушка с Бердяевым дружил. «Человек вышел совершенным из рук природы, но испорчен государственной и общественной жизнью». Самоопределение личности, права личности, страсть к свободе. И вообще… Маркс видел в обществе только две силы, пролетариат и буржуазию, и они сражались, была классовая борьба. И классовая борьба очень легко вписывалась в рамки гегелевской диалектики, тезис-антитезис-синтез. Но сегодня больше нет этих двух сил, сил очень много, дисперсия невероятная, она проходит на разных уровнях, в рамках разных идентичностей, культурных, этнических, гендерно-сексуальных, поэтому бинарные системы пришли к полному кризису…
ТАРАС. Не ври! Не ври! Не ври! Не ври! Не может быть! Чтобы при капитализме разрешалось читать Маркса — не поверю.
ФИЛИПП. Магазинчик «Старый крот» — могу дать адрес. Вы найдёте там всех классиков марксизма. (Хотя сам Маркс говорил «Я не марксист»). Будете в Париже — bienvenue.
ТАРАС. Да? (Вдруг резко потеряв интерес абсолютно.) Вы слабые. Вы проиграете.
ФИЛИПП (реагируя скорей на смену тона). М?
ТАРАС. Вы слабые. Своих врагов надо давить.
ФИЛИПП. ……..Вы точно уверены, что вынесли тело Сталина из Мавзолея?
ТАРАС. Тебя забыть спросили. …спросить забыли. (Да, он пил водки больше всех и захмелел.) Врагов надо давить, как гнид, вот так между ногтями. Врагам надо пулю в затылок, а вы — кисель. Как медуза, как жижа. Тьфу на вас.
ФИЛИПП. …..Это всё мысли в духе «Великого инквизитора» просто. Что? Что? Что? Нет. Я не верю, что вы не знаете Достоевского. Они запрещают вам знать Достоевского?
ТАМАРА. Нет, почему же… ну… не всё…
ФИЛИПП. «Не всё»?? «Не всё»?? Как это можно, чтобы они решали? На Достоевском вырос французский экзистенциализм. Он питал Камю, питал Кокто, да кого угодно; Джойса, Фолкнера… А вы — отлучены. Целые поколения! Как это можно чтобы вы не знали Легенду о Великом инквизиторе. Как? Это один из самых важных текстов, которые Россия дала миру.
ТАРАС. Россия дала миру намного больше. Россия дала миру Советский Союз!
ФИЛИПП. Прррррр! Так вот тогда. Если коротко. Великий инквизитор говорит Христу, который пришёл «им мешать» и которого сожжёт завтра же, говорит, что людям не нужна свобода. Что они «побороли свободу». «Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми?». Говорит, что Христос дал им право «связывать и развязывать» и должен оставить за ними это право. Что люди просят у них: «Лучше поработите нас». Рубить мебель шашкой на театральных подмостках — вот их потолок. Не подумать самим, не поднять голову, не сказать «я против». Говорит, что «миллионы должны послужить материалом». Что люди будут считать за богов тех, кто согласился над ними господствовать. Господствовать.
ТАРАС. ….Ну, и что?
ФИЛИПП. «Ну, и что?»
ТАРАС. Это же всё и есть портрет капиталистического мира!
ФИЛИПП. Вы так правда считаете………………..?
ВЛАДИМИР. Ну, естественно. А чего же ещё?

Филипп понимает, что не понять, поднимается и выходит.

ФИЛИПП. ……Последнее. Скажите, а то, что Бориса Пастернака за его роман «Доктор Живаго» назвали в печати литературным сорняком и… фактически сделали всё, чтоб уничтожить — это вы тоже?…
СОТРУДНИК. Пиши, пиши.
ФИЛИПП. …одобряете?
ЗИНА (как по заученному от отчаяния). Пастернак — большой социалистический поэт, но в этом романе он стал жертвой заблуждения….

Филипп ушёл.

ЗИНА. Филипп!!

Зина бросается за ним.

ТАМАРА. Стой!
СОТРУДНИК. Бл., они сейчас передерутся из-за него.

Зина замирает. Владимир непроизвольно поднимается.

ТАМАРА. Сядьте.

Она сама встаёт. И идёт за Филиппом. Так, что все действительно останавливаются и не противоречат ей.

СОТРУДНИК 1. Ну, всё. Каюк бабе за половую связь с иностранцем. А ведь, небось, отличницей была.

5.

Филипп курит свой «Gauloises». Тамара подходит к нему.

ТАМАРА. Они так, на самом деле, не думают. То есть… не совсем так. То есть кто-то, может быть… Но… Ты пойми — со стороны так легко судить. Но у нас только-только что-то стало меняться к лучшему. Только-только пошли по правильному пути, повеяло… приоткрылось… Это щёлочка пока. Но щёлочка с воздухом. Тебе не понять. Нельзя сейчас торопиться — надо постепенно. Нельзя вот так распахивать это окно — захлопнут так, что… Разозлить начальство легко — знаешь. А что потом? …..Понимаешь теперь?
ФИЛИПП. Я не верю, что ты это говоришь.

Пауза.

ТАМАРА. …..И с Владимиром… ты будь поосторожней. Мне кажется, он опасный человек. В том смысле, что…

Он смотрит ей в глаза, она подтверждает, что хотела сказать именно то, что он понял.

СОТРУДНИК 2. Так тот фраер что наш что ли?
СОТРУДНИК 1. Ну! Похоже на то.
ФИЛИПП. А ты?
ТАМАРА. Я? Как ты мог подумать?

Пауза.

ТАМАРА. И что же? Ты теперь не будешь меня завоевывать?
ФИЛИПП. А я и не собирался тебя завоевывать.
ТАМАРА. Да?
ФИЛИПП. Да. Я не понимаю, почему необходимо мыслить и существовать в этих метафорах войны.
ТАМАРА. Это просто слова.
ФИЛИПП. Слова — это никогда не просто.
ТАМАРА. Так и… что же?
ФИЛИПП. Ничего. Если хочешь — разомкни сюжетный цикл.
ТАМАРА. Как это?
ФИЛИПП. Тебя всегда и все «завоёвывали», правильно?
ТАМАРА. Ну…
ФИЛИПП. А ты не думаешь выйти из этого круга? Выйти и признаться себе, что сама хочешь посмотреть?
ТАМАРА. …………..На что?
ФИЛИПП. На себя, естественно. Что я могу показать тебе, если не тебя. Вне эстетики завоеваний — ты же не трофей всё-таки — просто ответить себе, хочешь ли ты посмотреть на себя моими глазами (даже если это будет в темноте; а мне почему-то кажется, что у нас это в темноте будет, и я никогда тебя и не увижу, — жаль; но всё равно увижу, руками создам). Моими глазами, моими руками, моим вожделением. Хочешь ты этого или нет? Простой вопрос. Хочешь на эту ночь это зеркало? (Он довольно сильно раздражён, и причина этого раздражения в том, что, как и всех их, он почти ненавидит её в этот миг, но всё же всё ещё хочет.)
ТАМАРА (беспомощно). Зеркало?
ФИЛИПП. Да. Отразиться. Снаружи. И изнутри. И соединить наслаждением, склеить нутро и поверхность. Моё чувство твоей поверхности и моё чувство твоего нутра. Простой вопрос. Хочешь?
ТАМАРА. …………………Я не могу тебе ответить. Я не могу так ответить.

Филипп тушит сигарету, сейчас уйдёт.

ТАМАРА. Но…………………………….. я же пришла. Ты можешь отвести меня наверх. …………..Пожалуйста, да. Отведи меня туда, наверх, да. …Просто.

Он обнимает и они идут.

СОТРУДНИК 2. Ффф…. Мне… нужно ненадолго отойти.
СОТРУДНИК 1. Да, очень хорошо. Побудь там некоторое время.

6.

Зина, Владимир и Тарас сидят в комнате.

ЗИНА. Что это? Ой. Ой. Ой…

Зина и Владимир, каждый по-разному поглощены звуками, скрипами, громыханиями — или любой музыкой/светом/цветом/запахом/магнетизмом сверху. Зина — до оцепенения смущается; Владимир сдержанно страдает.

ТАРАС. М-да… А ты знаешь, что она непроста? (непроизвольно показывает наверх.)
ВЛАДИМИР. Для того, чтоб понять это, мне не обязательно приставлять оптические приборы к органу зрения.
ТАРАС. Не, не в этом смысле. В смысле, что она…. (изображает стук.)
СОТРУДНИК 2. О-па. И девка что-ли наша тоже?
ВЛАДИМИР. Да??
ЗИНА. Как ты можешь!!
ТАРАС. Слепому понятно. ….иначе как бы она с таким происхождением в университете училась?
ВЛАДИМИР. А какое у неё происхождение?
ТАРАС. Да такое самое.
ВЛАДИМИР. Да?
ТАРАС. Ну.
ЗИНА. Ой. (Скорей в ответ на звук, но это неточно.)
ВЛАДИМИР (после некоторой паузы). …В Советской стране есть место любому человеку.
ЗИНА. Правильно!
ТАРАС. Это да. Это — кто бы спорил. И всё-таки.

Тарас во всё это время планомерно допивает оставшуюся водку. Сибиряк — чё.

ТАРАС. А вы знаете, что у меня батя брата засёк.
ВЛАДИМИР. …что значит, «засёк»?
ТАРАС. Ну, засёк. До смерти.
ВЛАДИМИР. А?
ТАРАС. Батя лихой казак был. В Гражданскую воевал. Помладше тебя партизанским отрядом командовал. А сын его первый… это уж в тридцатые было. У сына (то бишь брата моего) своя семья. Малец там, жена на сносях, прочее. И голодно. И тут… в общем, узнал батя, что он с колхозного поля колоски….

Замолк и стал себе подробно наливать и готовить закуску. Зина и Володя даже забыли о том, что наверху.

ТАРАС. …колоски таскал, сука.
ЗИНА. ………..и — что?
ТАРАС. «Что?». И засёк. Насмерть. Мог бы доложить, его б в расход, а батю б награде. Но он не стал. Он сам. За это его, конечно, под суд и того-с. (Выпивает.) Да. Всё по справедливости. А через пару месяцев выяснилось, что мамка была мной брюхата как раз. Так, в общем, с батей и не познакомился. …Это я к чему? Про нового человека эти все сказки… не в ту мы двинулись сторону. Из таких вот надо новых людей ковать. Как батя мой. А не из киселя. Сталин знал это. А эти… а вы… Чё зенки таращишь? Из таких, «Вольдемар», а не это всё шалтай-болтай. Бабу отдал чужому без боя — не, нормально, а? Слякоть одна…
ЗИНА. …….Тарас…..
ТАРАС. Просрём мы страну с этой вашей канителью. Помяни моё слово: про-срём.

И где-то грохот. И вместе с грохотом — два крика наслаждения наверху.

КОММЕНТАРИЙ. У поэта и визионера Владимира Уфлянда будильники из льда получались лучше.
ЗИНА. …….что это?
ТАРАС. Будильник егойный, ясно что.

Владимир идёт к конструкции и выносит безвременно выпавшую, истекающую водой глыбу.

ТАРАС. Не твой день, старик. Не твой день.

Второй акт

7.

В темноте появляется подсвеченная винная бутылка. Которая и источает свет. Филипп курит, выпуская дым в неё.

ФИЛИПП. Так удивительно. Мне сейчас ни то приснилось, ни то привиделось. Лет, наверно, через пятьдесят — мой внук что ли со странным каким-то именем — забыл — приезжает тоже в Россию и тоже с каким-то людьми близко знакомится, и всё про какого-то «человека из рыбы». Или внучка…. (Сброс.) Неважно! (Целует, протягивает сигарету.) Хочешь? Я тебя научу. Я так делал в детской мальчиком.
ТАМАРА. Ты курил «в детской»?
ФИЛИПП. Я был несносен. Я же всё же француз. В огромной кровати, где я спал. Окружённый мебелью эпохи второй империи… И иногда даже с друзьями. Которые забирались под кровать, если входит отец. И старались куда менее усердно, если входила мама… Смотри, у тебя прекрасно получается.
ТАМАРА. Удивительно всё-таки, как ты угадал, что будет темно. Что лампочка перегорит, едва ты щёлкнешь выключателем. Расскажи мне ещё. Значит, огромная кровать, что ещё?
ФИЛИПП. Ещё в моей комнате стояло чучело лошади.
ТАМАРА. Чучело лошади?!
ФИЛИПП. Да, такой вороной конь. В доспехах. Да, и отец всегда говорил «Не повредите его, он стоит состояние». Ко мне так обращался. На «вы». Отец был довольно буржуазен. Думаю, мама выбрала его в знак протеста. Дедушка, даже после высылки, сохранил сентиментальную приверженность идеям творческого преобразования мира.
ТАМАРА. Как ты можешь говорить об этом в таком тоне?
ФИЛИПП. «Прости», я опять забыл. Пока я в Советском Союзе я должен понимать, что каждой теме предписан определенный тон, предначертана строго выверенная интонация…
ТАМАРА. Ты невозможен.
ФИЛИПП. И тем не менее. И тем не менее, несмотря на мамину брезгливость, во мне красная жилка через поколение прорезалась.
ТАМАРА. Ты считаешь, что у тебя есть красная жилка??
ФИЛИПП. По крайней мере, была до сих пор. Давай я прикурю тебе.

Zippo, затяжки. Пауза.

ТАМАРА. «Постель была расстелена, и ты была растеряна. Ты спрашивала шёпотом «а что потом, а что потом». ….Постель была расстелена, и ты была растеряна».
ФИЛИПП. Ты — разочарована?
ТАМАРА. Нет, совсем не то. Нет. Не тем, что было, а тем, что будет…
ФИЛИПП. Что же будет?
ТАМАРА. Ничего. Ты занесёшь меня в картотеку и сдашь в архив.
ФИЛИПП. Почему ты думаешь так?
ТАМАРА. А что, разве не так?
ФИЛИПП. Нет. Как же тебе объяснить…. Представь. Смотри. В Пушкинском музее я видел великолепный фаюмский портрет. Я никогда не забуду его, хоть я видел и увижу много картин. И я буду вспоминать, тосковать по нему и жалеть, что, возможно, никогда больше с ним не встречусь.
ТАМАРА. Что не помешает тебе восхищаться другими картинами.
ФИЛИПП. Разумеется. Другими прекрасными картинами, которые не помешают мне никогда не забыть эту. Почему ты не можешь видеть так? Почему ты сомневаешься в своей незабываемости. У тебя нет на то причин. Это дико.
ТАМАРА. А у вас все так видят?
ФИЛИПП. И снова. Ma chérie! Нет никаких «вас». Нет никаких «все». Нет «наш». Нет «ваш», свой-чужой. Это мифы. Это всё мифы. Les oppositions binaires. Если и есть какая-то реальная оппозиция, так только между миром, где оппозиций нет, и миром, где они есть по-прежнему… Не между чёрным и белым, а между чёрно-белым и цветным — понимаешь?
ТАМАРА. Это ты говоришь дикие вещи.
ФИЛИПП. С тобой невозможно говорить.
ТАМАРА. А что возможно?
ФИЛИПП. Быть. Быть — возможно. Опьяняться экзистенцией.

Они целуются. Но нет.

ТАМАРА. Подожди. Это странно — я всё время чувствую рядом с тобой так… Я не знаю, как описать это. Как будто ты решил мне что-то отдать, чему-то научить, чем-то… облагодетельствовать что ли.
ФИЛИПП. Такого нет.
ТАМАРА. Есть!
ФИЛИПП. Если это так выглядит для тебя… я этого не хотел.
ТАМАРА. Нет, ты как будто решил, что я худо-бедно достойна! Да! Как будто ты принял решение меня через это… через эту ночь посвятить во что-то. В достижения вашей цивилизации? Как будто… это через поцелуи передаётся. И ты меня хочешь заразить. Своим. Как заколдовать. Как завербовать. Это настолько оскорбительно! Как будто я из отсталого племени, а ты мне, как этот… как миссионер, несёшь мне… эти ваши все достижения. Которые даже в… в этом… Да, в этом тоже! Но я чувствую одно унижение.
ФИЛИПП. Унижение?
ТАМАРА. Да! Как будто говорил каждую секунду: «Смотри я могу делать такое что здесь никому и не снилось. Смотри, как тебе хорошо. Смотри: ты не можешь удержать стонов. Вот я уеду, и кто тебе ещё так сделает?».
ФИЛИПП. Господи! Я этого совершенно не хотел. И я не понимаю, как с этим справиться. С тем, что в тебе рождаются такие идеи. Почему ты так на это смотришь? Как вообще на это можно так смотреть?
ТАМАРА. То есть, на твой взгляд, я дура, да? (Это неагрессивно.)
ФИЛИПП. Я просто хотел каждым поцелуем ériger un monument тому какая ты. Хотел разделить с тобой это восхищение. …А родился какой-то страшный антипод. Извини.

Одевается.

ФИЛИПП. Извини. (Сейчас уйдёт.)
ТАМАРА. Филипп… Ты говорил про зеркало… Так может если ты мне показал это — то я и есть этот страшный антипод.
ФИЛИПП. Не знаю я уже перестал что-либо понимать — finalement.
СОТРУДНИК 2. Ты что-нибудь понял?
СОТРУДНИК 1. Конечно. Он извращенец.
СОТРУДНИК 2. А что она про заразу говорила? Он заразный что ли? неужели сифилитик?
СОТРУДНИК 1. Слушай, чё ты пристал. Я слышал то же, что и ты. Наше дело оформлять, а начальство разберётся.

8.

КОММЕНТАРИЙ. Ну, и однажды наступило утро.

Похмелье.
Входит Вася.

ВЛАДИМИР. Ты?
ВАСЯ. Да, я вернулся первой электричкой.

Филипп спускается.

ВАСЯ (Филиппу). Я нашёл тебе Бабу-Ягу.
ФИЛИПП. Что, прости?
ВАСЯ. Я нашёл эту учёную, которую ты искал.
ВЛАДИМИР. Вот так фокус.
ВАСЯ. Смотрели по фамилии, по которой её знают, а она по мужу записана оказалась. Вот и весь фокус. У неё комната в Мытищах, вот адрес. Благодарностей не нужно. Просто уходи.
ФИЛИПП. Хорошо… Спасибо. Тем не менее, большое спасибо. Я не хотел у вас ничего нарушить. Мне жаль, что это произошло.
ЗИНА (вдруг и слишком — как всегда). Нет, это тебе спасибо. Филипп! Прости, пожалуйста, а можно я с тобой?
ВАСЯ. Зина!
ФИЛИПП. Вы считаете, что стоит?..
ВАСЯ. Исключено!
ЗИНА. Пожалуйста!
ФИЛИПП. Я не могу запрещать вам…
ВАСЯ. Тогда я тоже иду.

Спускается Тамара.

ВЛАДИМИР. Идите куда-нибудь все уже, а? (Ей в первую очередь.)
ТАМАРА. Володя… давайте я чаю сделаю.

Перемена.

9

КОММЕНТАРИЙ. Естественно, сотрудники продолжили слежку за героем и тогда, когда он отправился к Эмме Яковлевне. И, естественно, они продолжали говорить между собой. Но в этой сцене мы не будем слушать их. Здесь они лишние. (Приятно это сказать).

Филипп, Вася и Зина пришли к ней.

АКАТОВА. Ну, раз так, проходите. Что вы так озираетесь, как будто кого-то другого ждёте увидеть? Больше никого нет. Это я.
ЗИНА. Нет, мы совсем не…
АКАТОВА. Мне сказали, что будет француз. Ну, и провожатых я ждала, конечно, тоже. Как же без провожатых? Будете чай?
ВАСЯ. Спасибо. Мы вот принесли тут. (Отдаёт коробку.) Это «Прага».
АКАТОВА. «Charmant». (Гремит баночками.) Чаю, да, чаю. Когда к Мандельштаму приходили вот так же вот молодые люди, он говорил всегда Наде: налей людям чаю — люди работают. (Может быть, и смеётся.)
ЗИНА (Васе шёпотом.) Что это значит?

Вася пожимает плечами.

ФИЛИПП. А… что это значит?
АКАТОВА (иронически). Не-зна-ете? Адъютантами мы таких называли. Приходят и чертовски интересуются твоей работой. Молодые и интересующиеся. Всем своим поведением они говорили: вам никуда не спрятаться, над вами бдят, мы всегда с вами… А! Нет у меня чаю! Вот такая запендя. Зато водка есть. Водка с «Прагой» — изысканно? Не трогай, деточка, подушку — не ты клала.

Кто-то — Вася или Зина — машинально поднял подушку со стола. Под ней телефон.

АКАТОВА. Видите — телефон провели. Прямо в комнату. Забота. Ну, у меня на это тоже есть ответ.
ВАСЯ. Так а почему подушка?
АКАТОВА (после презрительного взгляда). Не из страха — не обольщайтесь. А вот телефонной книжки до сих пор не завожу. Привычка. Тогда не заводили. Зацапать, конечно, могли кого угодно, но мы предпочитали не давать им возможности поработать на реальном материале. Ой, вспомнила! Один из тех, кто проводил у меня обыск — да, из двух младших я запомнила одного — молодого, ухмыляющегося, толсторожего — так вот он перебирал книги, умиляясь старым переплетам, и уговаривал нас с мужем поменьше курить. Вместо вредного табака он предлагал леденцы в жестянке, которую вынимал из кармана форменных брюк.
КОММЕНТАРИЙ. Чем дальше, тем больше в словах Эммы Яковлевны слов Надежды Мандельштам. Это её слова. Её свидетельство. Её правда. Имеем ли мы право брать её слова? Я не знаю. Но когда я прочитала про потомков и архив (это будет дальше), я решила, что необходимо осмелиться. Что так лучше, чем не так. Такое убеждение.
АКАТОВА. Сейчас один мой добрый знакомый, писатель, деятель союза и т.п., усиленно собирает книги, хвастается старыми переплетами и букинистическими находками… И все предлагает мне леденец из жестяной коробочки. И эти два образа сливаются у меня в один. Мне кажется, что молодой любитель леденцов переменил профессию, вышел в люди, ходит в штатском, решает нравственные проблемы, как полагается писателю, и продолжает угощать меня из той же коробочки. А вы, молодой человек? (Это Васе.) Вы не едите леденцы? А вы? Вы действительно француз? Скажите что-нибудь на французском.
ФИЛИПП (отвечает). J’ai lu vos ouvrages d’avant la revolution et vos essais des années 20 à la biblioteque de la Sorbonne. Pour moi c’est un grand honneur de faire votre connaissance. Quant à moi, je suis spécialisé en mithologie et en structuralisme qui est, dans un certain sens, un bébé de l’Ecole Russe du Formalisme. Je suis extrêmement interessé par ces rapports. Et j’ai un tas de questions…
КОММЕНТАРИЙ (перевод). Я знакомился с вашими дореволюционными работами и работами 20-х годов в библиотеке Сорбонны. Для меня знакомство с вами — великая честь. Сам я занимаюсь мифологиями и структурализмом, который в каком-то смысле может считаться ребёнком русской Формальной школы. Меня чрезвычайно интересуют эти связи. И у меня есть масса вопросов…

Она смягчается. Но только по отношению к Филиппу.

АКАТОВА. По-хорошему, мне сейчас перейти бы на французский. Это было бы даже и наслаждение…. И красивая фига им. Но, знаете… я же не хвастаюсь. Я же действительно уже не боюсь. Хлебников говорил: «Участок — великая вещь! Это место свидания меня и государства». Но он счастливо не дожил. Я понимаю, что просвечена. И тем лучше.
ВАСЯ (вежливо-оскорблённо). Эмма Яковлевна, мне кажется, вы заблуждаетесь на наш счёт. Эти непонятные намёки… Мы пришли к вам как будущие филологи, как будущие молодые специалисты, как молодая, так сказать, поросль… (Сам понял, что зарапортовался. Застеснялся.)
АКАТОВА. Вы пейте-пейте водку. (Филиппу.) И вы пейте. Вам, кажется, поправиться надо.
ФИЛИПП (смутившись). …vous êtes très observatrisse.
АКАТОВА. Да, русский перегар. Так значит, вы приехали за своим оврагом в черёмухе?
ФИЛИПП. Ну, это вы мне льстите. Не думал, что вы знаете это. То есть что эти стихи сюда…
АКАТОВА. Я и «Приглашение на казнь» в мордовских лагерях читала в списках. Представьте? Представьте, какая ирония. Но он, хоть и большой писатель, чересчур романтик. Тюрьмы не схлопываются, как картон. Тюрьмы в наших клетках.
ЗИНА (шёпотом; всё отчаяннее). Кто? Про кого это?
ВАСЯ (решившись для Зины геройствовать). Простите, а о ком вы говорите?
АКАТОВА (Филиппу). …Видите, в лагерях доступ к мировой культуре лучше, чем в университетах. Один из парадоксов этого ассирийского чудовища.
ЗИНА. Кого?
АКАТОВА (не оборачиваясь). Государства. (Филиппу.) И с оврагами — не угадал. Нет в них и не было никогда и не будет никакой черёмухи. Никакой черёмухи ни в каких оврагах нет. Ледяная стынь и мёрзлая жижа. Кровавая каша. Ваше здоровье. …И — как? Нравится вам? Наше «здесь и сейчас».
ФИЛИПП. ………как исследователю — чрезвычайно.
АКАТОВА. О, вы уже перенимаете здешнюю родовую черту: осторожность?
ФИЛИПП. Я — встретил не то, что ожидал. Видите ли… в Париже приличному человеку неприлично быть хоть немного не красным, но…

Она выпивает рюмку одна.

АКАТОВА. …………..мне не хочется так думать о Париже.

Пауза. Ей стало скучно. Филипп это видит. И решается говорить.

ФИЛИПП. Нет, это не то, совсем не то, понимаете… есть какое-то глубинное различие, разлом. Анархизм не отрицает одиночества человека. Анархизм не лжёт: признаёт тотальное, фатальное, онтологическое одиночество человека. А здесь… (Осекается, потому что не очень прилично, конечно, при Зине и Васе.)
АКАТОВА. Продолжайте, уверяю вас, им интересно. (Им.) Вы же не против, чтобы он высказался.

Они в настолько неловком положении, что только промычали что-то.

ФИЛИПП. Я понимаю, что всё держалось на страхе и репрессиях, но сейчас — сейчас ведь продолжает держаться, и… на чём-то другом. Мне кажется, мне стало казаться, что на иллюзии не-одиночества, на лжи о не-одиночестве — (им.) простите! — на подлой, уверенной, неумеренной лжи о том, что масса защитит от этого. Защитит от бездны. Как там? Плечо… Это настолько сильный и плотный обман. Мне почему-то кажется, что даже когда он закончится, а он не может не закончиться, по нему будут многие так скучать… Я замечаю… даже интимные отношения… Вася, простите меня, но то, насколько у вас не ценят близость того момента, когда двое могут на миг, на секунды преодолеть тотальность одиночества в соединеньи, в близости… Зина, простите меня. Я не буду, не буду. (Надо, чтоб Зина сидела к этому моменту, конечно, красная до ушей.) …Но в этом смысле когда Кант говорит, что выход из средневековья — это выход из несовершеннолетия…
АКАТОВА. …в котором человек, по Канту, находится по своей вине. Sic!
ФИЛИПП. Да! …в этом смысле… несовершеннолетие… оно, конечно, здесь царит. Извините.

Пауза.

АКАТОВА. Значит, вы придерживаетесь той точки зрения, что обман когда-нибудь закончится?
ФИЛИПП. Вытесненное неизбежно возвращается катастрофой.
АКАТОВА. Да. Да. («Экзамен» пройден, да.) У вас море вопросов — вы сказали? Я вам расскажу. И пусть слушают. Пусть «оформляют», пишут.
ВАСЯ. …Эмма Яковлевна, я повторяю…
АКАТОВА. У нас превосходно развиты тюремные навыки, и мы умеем использовать возможность быть услышанным. Я, знаете ли тоже представляю, что потомки, разбирая архивы, не будут так же слепо верить всему, как обезумевшие современники. Вдруг кто-то прочитает после — как вы думаете? Довольно любопытный всё же выйдет документ, не бог весть что, но всё же. Хотя и представить страшно, насколько огромны эти хранилища. Чернильный дьявол кормится не законом, а поглощением тонн бумаг… Как говорят люди искореняющей профессии: был бы человек, а дело найдется.

Это не монолог. Это стоит понимать и решать как монопьесу.

Мы никогда не спрашивали, услыхав про очередной арест: «За что его взяли?». Но таких, как мы, было немного. Обезумевшие от страха люди задавали друг другу этот вопрос для чистого самоутешения: людей берут за что-то, значит, меня не возьмут, потому что не за что! Они изощрялись, придумывая причины и оправдания для каждого ареста. «Она ведь действительно контрабандистка», «Он такое себе позволял», «Я сам слышал, как он…», «Это совершенно чужой человек»… Всего этого казалось достаточно для уничтожения: чужой, болтливый, противный… Все это вариации одной темы: «не наш»… Здесь — то есть — здесь — здесь установлено единомыслие — понимаете? В основе судопроизводства, в основе всего великая стабильная мысль: «Кто не с нами, тот против нас». Некоторые теперь решили, что всё изменилось. Кое-что да, грех жаловаться. Но они свалили на одного людоеда, на хозяина все грехи. «Хозяин» — теперь так не говорят. Раньше так говорили. Теперь говорят: «усатый батька». Они думают, что так очистятся. Но выйдет ли это? Вот, скажем, я. Я лгала всю эту жизнь — студентам, на службе, добрым знакомым, которым не вполне доверяла, а таких было большинство. И никто мне при этом не верил — это была обычная ложь нашей эпохи, нечто вроде стереотипной вежливости. Деление на «своих» и «чужих» — тогда это называлось «чуждый элемент» — шло еще от Гражданской войны с ее неизбежным правилом: «Кто кого?». После победы и капитуляции победители всегда претендуют на награды, подачки и поблажки, а побежденные подлежат искоренению. Обычно при очередной вести о чьем-нибудь аресте одни притихали и еще глубже зарывались в свою нору, которая, кстати, никого не спасала, а другие дружно улюлюкали. Но тут-то и оказывается, что право состоять в категории «своих» не бывает ни наследственным, ни даже пожизненным. Вчерашний «свой» в один миг может скатиться в категорию чужих. Тридцать седьмой год и все, что за ним последовало, возможны только в обществе, где идея деления дошла до своей последней фазы. Мы питались слухами и дрожали мелкой дрожью. Дрожь — явление физиологическое и ничего общего с нормальным страхом не имеет. Знаете, жена Пастернака, говорила: «Мои мальчики больше всего любят Сталина, а потом уже меня». О чём здесь вообще можно… Взаимная слежка — вот рычаг, которым нами управляли. Взаимопроникновение тюрьмы и внешнего мира… Мы жили среди людей, исчезавших на тот свет, в ссылки, в лагеря, в преисподнюю, и среди тех, кто отправлял в ссылки, в лагеря, на тот свет, в преисподнюю. Было опасно приближаться к людям, которые продолжали думать и работать.
В тот миг… знаете, в тот миг, когда это случается, когда приходят за тобой, мир раскалывается на две половины. Все, что было раньше, куда-то кануло, стало смутным воспоминанием, Зазеркальем. И будущее не хочет склеиваться с прошлым. Я сейчас делаю попытку, всего лишь попытку описать сдвиг сознания, испытанный, вероятно, множеством людей, преступивших роковую черту. Этот сдвиг выразился прежде всего в полном безразличии ко всему, что осталось позади, так как появилась абсолютная уверенность, что все мы вступили на колею бесповоротной гибели. Одному, может быть, отпущен еще час, другому — неделя или даже год, но конец один. Конец всему — близким, друзьям, Европе, матери… Я говорю именно о Европе, потому что в «новом», куда я попала, не существовало всего того европейского комплекса мыслей, чувств и представлений, которыми я до сих пор жила. Другие понятия, другие меры, другие счеты… Еще недавно я была полна тревоги за близких, за родное мне дело, за все, на чем стояла. После — исчезла тревога и пропал страх. Их заменило острейшее сознание обреченности, и оно породило безразличие, физически ощутимое, осязаемое, весом почти в пуд. И тут оказалось, что времени больше нет, а есть только сроки до осуществления этого бесповоротного, которое подстерегает всех нас с нашей Европой, с нашей горсточкой последних мыслей и чувств.
Когда же придет бесповоротное? Где? Как это случится? Не все ли равно!.. Сопротивление бесполезно. Я потеряла чувство смерти, потому что вошла в область небытия. Перед лицом обреченности даже страха не бывает. Страх — это просвет, это воля к жизни, это самоутверждение. Это глубоко европейское чувство. Оно воспитано самоуважением, сознанием собственной ценности, своих прав, нужд, потребностей и желаний. Человек держится за свое и боится его потерять. Страх и надежда взаимосвязаны. Потеряв надежду, мы теряем и страх — не за что бояться. Бык, когда его ведут на бойню, еще надеется вырваться и растоптать грязных живодеров. Ведь другие быки не сумели ему внушить, что таких удач не бывает и скот, идущий на бойню, никогда не возвращается в стадо. А в человеческом обществе происходит непрерывный обмен опытом. Вот почему я никогда не слышала, чтобы человек, которого ведут на казнь, сопротивлялся, отбивался, защищался, ломал преграды и убегал. Люди даже выдумали особую отвагу для казнимого — запретил завязать себе глаза и умер без повязки. А я за быка, за его слепую ярость. За упрямое животное, которое не рассчитывает своих шансов и не знает грязного чувства безнадежности. Потом я часто задумывалась, надо ли выть, когда тебя избивают и топчут сапогами. Не лучше ли застыть в дьявольской гордыне и ответить палачам презрительным молчанием? И я решила, что выть надо. В этом жалком вое, который иногда неизвестно откуда доносился в глухие, почти звуконепроницаемые камеры, сконцентрированы последние остатки человеческого достоинства и веры в жизнь. Этим воем человек оставляет след на земле и сообщает людям, как он жил и умер. Воем он отстаивает свое право на жизнь, посылает весточку на волю, требует помощи и сопротивления. Если ничего другого не осталось, надо выть. Молчание — настоящее преступление против рода человеческого. …Но есть ещё удивление. Есть момент, когда люди переходят через какую-то грань и застывают в удивлении: так вот, оказывается, где и с кем я живу! так вот на что способны те, с кем я живу! так вот куда я попал! Удивление так парализует нас, что мы теряем даже способность выть. Не это ли удивление предшественник пропажи всех мер и норм, всех наших ценностей. Оно охватывало людей, когда они, попав «внутрь», вдруг узнавали, каково подлинное лицо современности. Одними физическими мучениями и страхом не объяснить того, что происходило там с людьми — что они подписывали, что делали, в чем признавались, кого губили вместе с собой. Все это было возможно только «за гранью», только в безумии, когда кажется, что время остановилось, мир кончился, все рухнуло и никогда не вернется. Крушение всех представлений — это тоже конец мира. Сейчас, когда ко мне вернулось отчаяние и я обрела способность выть, я говорю это с полной уверенностью и твердостью. Столкновение с иррациональной силой, иррациональной неизбежностью, иррациональным ужасом резко изменило нашу психику. Многие из нас поверили в неизбежность, а другие в целесообразность происходящего. Всех охватило сознание, что возврата нет. Это чувство было обусловлено опытом прошлого, предчувствием будущего и гипнозом настоящего. Я утверждаю, что все мы находились в состоянии, близком к гипнотическому сну. Нам действительно внушили, что мы вошли в новую эру и нам остается только подчиниться исторической необходимости, которая, кстати, совпадает с мечтами лучших людей и борцов за человеческое счастье. Тем, кто еще сомневался, мы смеялись в глаза и сами довершали дело газет. Главным доводом служило разоблачение всей истории во времени и пространстве: всюду одно и то же, всегда так и было, ничего другого, кроме насилия и произвола, человечество не знало и не знает. «Всюду расстреливают, — сказал мне один молодой физик. — У нас больше? Что ж, это прогресс…» «Поймите, там ведь тоже плохо…». Многие и сейчас не понимают качественной разницы между «плохо» и нашим «седьмым горизонтом». В середине двадцатых годов, когда столб воздуха на плечах стал тяжелее — в роковые периоды он бывал тяжелее свинца, — люди вдруг начали избегать общения друг с другом. Страхом стукачей и доносов это еще не объяснялось — к тому времени мы еще не успели по-настоящему испугаться. Просто наступило онемение, появились первые симптомы летаргии. О чем разговаривать, когда все уже сказано, объяснено, припечатано? Только дети продолжали нести человеческий вздор. Но матери, подготовляя к жизни своих детей, сами обучали младенцев священному языку взрослых. Зачем обрекать их на гибель? А вдруг ребенок проболтается в школе и погубит всю семью? А зачем ему понимать лишнее? Пусть лучше живет, как все… И дети росли, пополняя число подвергшихся гипнозу. Кажется, вы из этого поколения. Русский народ болен, его надо лечить. Болезнь стала особенно заметной сейчас, когда прошел кризис и начинают выявляться первые признаки выздоровления. Раньше — больными считались мы — не утратившие сомнений. Мы бродили по развалинам своего Рима, убеждая себя и других, что необходимо скорее сдаваться не только в физический, но и в интеллектуальный плен. Психологическая чума! Все виды убийц, провокаторов, стукачей имели одну общую черту — они не представляли себе, что их жертвы когда-нибудь воскреснут и обретут язык. Им тоже казалось, что время застыло и остановилось, а это главный симптом болезни. Ведь нас убедили, что в нашей стране больше ничего никогда меняться не будет, а остальному миру надо только дойти до нашего состояния, то есть тоже вступить в новую эру, и тогда всякие перемены прекратятся навсегда. И люди, принявшие эту доктрину, честно поработали во славу новой морали. Всякого, кого они отправляли на тот свет или в лагерь, они считали навеки изъятым из жизни. Им не приходило в голову, что эти тени могут восстать и потребовать своих могильщиков к ответу. И поэтому в наш период реабилитации они впали в настоящую панику: им показалось, будто время обратилось вспять и те, кого они окрестили «лагерной пылью», вдруг опять обрели имя и тело….. Так вот. Я уже говорила: у нас — необходимость быть услышанными. Пусть и через вас. (Она едва ли не впервые правда обернулась к Зине и Васе.) Что я хочу сказать. Свобода мысли, свобода искусства, свобода слова — это священные понятия, непререкаемые, как понятия добра и зла, как свобода веры и исповедания. И еще я прошу не забывать, что убитый всегда сильней убийцы, а простой человек выше того, кто хочет подчинить его себе.
КОММЕНТАРИЙ. Всё это — слова Надежды Яковлевны Мандельштам. Эта пьеса написана, чтобы эти слова прозвучали. 
АКАТОВА. Вы смотрите такими глазами. Неужели же я какие-то неизвестные фактики вам открыла о ваших? 
ЗИНА. Они не мои. Совсем! 
ВАСЯ. Зина!

Акатова впервые вглядывается в Зину. Действительно.

АКАТОВА. Но если это правда так… Деточка, тогда ведь это очень плохо.
ЗИНА. То есть как плохо? Почему??
АКАТОВА. Почему?? Потому что тогда это может оказаться для вас очень опасно.

Она смотрит на них внимательно. И, видимо, успокоила себя.

АКАТОВА. Нет. Не может этого быть.

10.

Реальность смещается. Филипп может Акатову хоть на тур вальса пригласить — неважно — нам нужно, чтоб он увёл её из сцены.
Входят два сотрудника. Для Зины и Васи начинается допрос.

СОТРУДНИК 2 (Зине). Ну, что? Так вы себе это изнутри представляли?
ЗИНА. А?

Их допрашивают в разных комнатах — просто на одной сцене. Сотрудники работают совершенно независимо друг от друга, но очень слаженно.

СОТРУДНИК 1 (Васе). Я думаю, что граждане, глядя на этот дом, проходя мимо, каждый раз должны обязательно хоть как-нибудь воображать, что же внутри. Ведь это же сердце Государства. Вы так делали?
ВАСЯ. Я… для меня почётно оказаться здесь. В том смысле, что…
СОТРУДНИК 2 (Зине). Да вы присаживайтесь. Присаживайтесь, выбирайте, в каком тоне будет происходить наш разговор.
ЗИНА. Как это?
СОТРУДНИК 1 (Васе). Ремень снимай, гнида!!
ВАСЯ. Что? Это ошибка.
СОТРУДНИК 1. Ремень, шнурки, подтяжки, галстук, что там у тебя? Всё давай. Всему этому добру в камере не место.
ВАСЯ. А я окажусь в камере? Пожалуйста, позовите кого-нибудь, это ошибка!
СОТРУДНИК 1. Так вот за ошибку свою и будешь отвечать. Водички?

Сотрудник отошёл на пару шагов с расстановкой и обстоятельно попить воды. Потом налил Васе. Во время разговора Сотрудника 2 с Зиной.

СОТРУДНИК 2. Так что нравится обстановка? Атмосфэра?
ЗИНА. «Полицейский участок — великое место. Это место моей встречи с государством»!
СОТРУДНИК 2. Чё? (Он встаёт, обходит стол и «легонько» даёт Зине в ухо.)
ЗИНА. Ай! ……Так… так теперь нельзя!
СОТРУДНИК 2. Чё? Что — повтори — я не расслышал.
ЗИНА. …..Сейчас уже не так же…
СОТРУДНИК 2. Ты меня поучить настроилась? Очень хорошо. Так вот. Зинаида Павловна. Я применяю к вам исключительно ленинские методы убеждения и разъяснения — исключительно. Разъяснение первое. Вы у меня пойдёте в камеру на три дня.
СОТРУДНИК 1 (протягивая воду). Угощайтесь. Готовы отвечать?
ВАСЯ. Я… дело в том, что я советский студент, я коммунист…
СОТРУДНИК 2. Три денёчка всего. Потерпите?
СОТРУДНИК 1. Коммунист? Что ж ты вчера об этом не вспомнил, когда, разинув рот слушал контрреволюционные речи врага советского народа?
СОТРУДНИК 2. Спать вам не будут давать, каждый раз, когда вы будете падать, вас будут поднимать мыском, так сказать, сапога.
ВАСЯ. Я не слушал… Я слушал, чтобы… чтобы знать врага в лицо. Я коммунист. Вы не имеется права во мне сомневаться.
СОТРУДНИК 2. Через три дня будете доползать до параши — ваше счастье.
ВАСЯ. То есть я хотел сказать… не сомневайтесь, пожалуйста, во мне!
СОТРУДНИК 2. Я приглашу вас для повторной беседы. Нравится вам такой вариант?
КОММЕНТАРИЙ. Может быть, кстати, так и было.
ВАСЯ. Я…. капитан команды клуба весёлых и находчивых!
СОТРУДНИК 1. Ой ли? Серьёзно! А вот это насмешил. Ну, тогда другой разговор — тогда дверь там.
ВАСЯ. Простите я… (чуть будто б даже приподнялся.)
СОТРУДНИК 1. Сел!
СОТРУДНИК 2. Нравится я тебя спрашиваю? Поняла свою перспективу жизненную? Такой вариант или сегодня домой пойдём?
ЗИНА. Ко мне? (Она опять невпопад, случайно, без издёвки.)
СОТРУДНИК 2. Вот насмешила! Юмористка. Вот спасибо, восемь минут жизни мне прибавила минуткой смеха. …Ко мне! Я тебя, сука, спрашиваю, сейчас напишешь, или после того, как мы тебе рога пообломаем. Ты сомневаешься в наших возможностях?
ЗИНА. Нет. (Не сомневается.)
СОТРУДНИК 2. Значит, я думаю, мы поняли друг друга.
СОТРУДНИК 1. Ручка, бумага на столе. Пиши.
СОТРУДНИК 2. Пиши.

Здесь Сотрудники элегантно поменялись подопечными.

СОТРУДНИК 1 (Зине). «Я, запятая, фамилия имя отчество…
СОТРУДНИК 2 (Васе). …добровольно
СОТРУДНИК 1. поровнее немного
СОТРУДНИК 2. на поля не налазь
СОТРУДНИК 1. запятая, добровольно изъявляю желание
СОТРУДНИК 2. сотрудничать
СОТРУДНИК 1. с органами государственной безопасности
СОТРУДНИК 2. ЭСЭСЭСЭР. С новой строки.
СОТРУДНИК 1. Я обязуюсь сообщать о всех ставших мне известными фактах контрреволюционной запятая шпионской запятая диверсионной деятельности». Успеваешь? Успевай.
СОТРУДНИК 2. Поясню: эти наши отношения будут иметь конфиденциальный характер, поэтому я буду подписывать свои сообщения псевдонимом кавычки поставь.
СОТРУДНИК 1. Возьми газету выбери там любое слово себе на псевдоним.

Сотрудник 2 бросает газету перед Васей тоже.

ЗИНА. …. «Правда»? (она не нарочно опять.)
СОТРУДНИКИ 1 и 2. Серь-ёзно?
ЗИНА. Я просто первое…
СОТРУДНИК 1. Ты со мной пошутить напоследок взялась?
ЗИНА. Извините. Извините, пожалуйста. Вот… «край»! нет, не то… «эстафета». Подходит? Пишу: «Эстафета».
СОТРУДНИК 1. Ну, «Эстафета» — куда ни шло.
ВАСЯ (диктуя сам себе). Я буду подписывать свои сообщения псевдонимом «Прогресс».
СОТРУДНИК 2. Вот и славно.
СОТРУДНИК 1. Именно этот документ будет залогом нашей крепкой долговечной верной дружбы.
КОММЕНТАРИЙ. Здесь могло бы быть ещё много всего, но у нас монтажный стык и финал.
СОТРУДНИК 2. Можете быть пока свободны.
СОТРУДНИК 1. Можете быть пока свободны.

11.

Сотрудники встают и идут на свои места в зале. Вася и Зина остаются и теперь видят друг друга. Это очень тяжело. Через некоторое время Вася пытается подойти к ней. Но нет. Невозможно. Он уходит.
Сотрудники на ходу и устраиваясь на своих местах продолжают переговариваться.

СОТРУДНИК 2. Ну, что купила твоя чехословацкую хельгу?
СОТРУДНИК 1. Да, знаешь, в «Икее» решили стеллажик заказать.
СОТРУДНИК 2. Нет, это «шутка» в эту сторону мы не пойдём, конечно.
СОТРУДНИК 1. Да, это было бы очень грубо, прямолинейно…
СОТРУДНИК 2. Совершенно неизящно…
СОТРУДНИК 1. Да, купили хельгу, бодался с ней собирал после работы два дня. Встала хорошо, но дверца одна чё-то, знаешь….
СОТРУДНИК 2. Погоди… что она делает?…

Зина совершает на сцене какую-то беспомощную политическую акцию. Рисует плакат или граффити, что-то безумное.

СОТРУДНИК 1. Вот сука. Да она ж себе могилу просто роет.
СОТРУДНИК 2. Всё-тки захотела по этапу. Скажут ещё, что наша недоработка.
СОТРУДНИК 1. Сука, бл., Жанна Д’Арк.
СОТРУДНИК 2. Видишь, промыли всё-тки ей враги мозги.
СОТРУДНИК 1. Сколько за это — как думаешь по нынешним временам лет шесть баланду хлебать?
СОТРУДНИК 2. А то и все восемь. Не, ну мало без неё было забот!
СОТРУДНИК 1. Думает, бл., героиня. Об этом же никто не узнает никогда. В охапку и баста.
СОТРУДНИК 2. Ну! Вон уже милиционер. Об этом никто никогда не узнает.
КОММЕНТАРИЙ. Об этом никто никогда не узнает.
ЗИНА (закончив работу). Об этом никто никогда не узнал.

2021.

---

Псевдоним — Esther Bol. Драматург. Пишет, преимущественно, о трудной судьбе женщины в современном мире. Окончила Институт журналистики и литературного творчества в Москве в 2007 году. В 2009 году поступила в Санкт-Петербургскую государственную академию театрального искусства на театроведческий факультет. В 2010 параллельно поступила в только что открывшуюся магистратуру под руководством Натальи Степановны Скороход. В 2013 году получила степень магистра по специальности «драматургия». По текстам Аси Волошиной было поставлено около пятидесяти спектаклей в России (в том числе в МХТ им. Чехова, Александринском театре, БДТ, Театре на Таганке), а также в Польше, во Франции, Литве, Латвии, Эстонии, Чехии, Израиле, Молдавии и Уругвае.