Игорь Литвак. ПОКА ТЫ ЧАСТЬ МЕНЯ

Репино

Я помню Репино. Штакетник финских дач.
Огромный дуб на нашей остановке —
Замшелый нелюдимый бородач,
Чьи корни рвали ветхие циновки

Асфальта на обочине шоссе,
Ведущего к “враждебным” скандинавам.
Котёл потухший, ржавый на косе,
И лягушат, снующих по канавам,

Наполненным водой из родника,
Дощатый магазин, ряды боржоми,
Арбузов полосатые бока,
Туристов из соседнего Суоми,

Швырявших из автобусных фрамуг
Жестянки с газировкой вожделенной,
Прибрежных дюн под ветром бахрому,
И их песок, на солнце раскаленный,

Чердак, оклеенный обрывками газет,
Колодца скрип, разлётные качели,
Сарайчик ветхий, и такой же туалет,
Античный, точно фрески Боттичелли,

На пляже лодок небольшой табун,
Стреноженных цепями, кверху пузом,
Здесь отчего-то паруса — табу,
Пусть вёсла и посредственные музы,

Вот сосен корабельных прямота,
И старый мячик с кожаным забралом,
Чьи стянуты истёртые уста
Шнуровкой, как Ростова перед балом,

Ещё я помню чёрный телефон,
В прихожей отливавший эбонитом.
Он был значительней, чем просто комильфо,
Присущий только давешним элитам,

Вися, в безмолвии, на крашеной стене,
(С тех пор как дед покинул исполкомы),
Как жук, что в янтаре окостенев,
Уж мёртв, но цел, эпохами влекомый.

Едва в заливе шторм катил валы,
Мы прятались в дому, читая книги,
Рисуя, в ожиданьи похвалы
От бабушки: горстей ее клубники,

Черничных, пышных «с чашкой» пирогов,
Долизыванья с миски капель теста.
А наказанья? Худшей из голгоф
Казалась нам полденная сиеста,

Когда, прервав и чтенье и игру,
Нас гнали спать, под хныканье и слёзы,
Пусть вечерами, иногда, к костру
(Неведомы судьбы метаморфозы)

Нам к взрослым доводилось напроситься —
На берегу, меж стеблей тростника,
Чьи, на ветру дрожавшие косицы,
Тянулись к искрам, и, наверняка

Довольны были нашим эскападам,
Балтийской ночи разрывавшим тьму,
Ведь искры им казались звездопадом,
Взмывавшим вверх, кто знает, почему…

Тень

тень с головы до пят
окутает кварталы
едва ли принеся
прохладу и уют
швартовы заскрипят
фартово и картаво
Порш под сто пятьдесят
взревет на две октавы
а белизну чернилами зальют

и заснуют тела
в окошках светлых норок
деля дневной улов
ругаясь и мирясь
вращая вертела
никчемных оговорок
пока на них без слов
вечерний сходит морок
в мазуте клобуков
и саже скорбных ряс.

и бредит голова,
что в грязных подворотнях
пытается брести
хромающий пегас,
рифмующий слова
средь тварей беспородных:
он хочет чтобы стих
зажегся — не погас.

но шрёдингеров кот
в мешке мышей не ловит!
всё «быть — или не быть»
решает он юля…
неурожайный год…
и музье поголовье
утрачивая прыть

Пока ты часть меня

пока ты часть меня не
приму никчемных критик
квартиры дети няни
и отпуска на Крите
Москва в холодном мраке
не поровну родная
дойдем ли мы до драки
дошкрябаем до дна ли
не выйти в зазеркалье
через окошко трёшки
манят лесные дали
петрушки и матрёшки
пока нас жар светила
выкаливает сглазом
мыслишка посетила
внезапная как спазм —
на годы дом покину
тебе оставив ключик
вернусь как ёж колючий
в костюме арлекина
раскрашенном лазурью
белилами и хною
химерами и дурью
а ты союз со мною
скрепи без слов кивком ли
наперстками ль на пальцах
соединятся комли
и замелькают пяльцы
пока ты часть меня не
приму никчемных критик
помадой и тенями
«твой вечно» на санскрите…

Ницца (с А Марьянчиком)

солнце стремится к западу —
горящая колесница.
море волнообразным жестом скручивает страницу
дня, что бредёт клошаром
навстречу принцам,
середнякам и лошарам.
и в старой Ницце —
вечер.
после отлёжки (читай, отсидки)
пляжники уползают медленно, как улитки,
или ратники с вече.
чайки орут, как мартовские коты.
ты на ногах моих спишь,
и, от тепла пьянея,
я напеваю шепотом песенку Гименея,
даром, что я женат,
и жена — не ты.

я вижу в твоих глазах, дрёмой укрытых неплотно,
эскиз наших новых жизней, размытый. как гул Болотной,
что так и остался сном.
особенно, в старой Ницце
ему не стать полотном.
ночью в пустынном Ритце —
самум,
а к полудню роскошное limo,
в покойницкой стуже салона неумолимо,
уносит только тебя саму
мне двинуться страшно, даже на градус,
чтобы не спугнуть твой сон, не стереть твой эскиз,
Ницца, в тебе легко умереть с тоски,
с радости тоже. спи, спи, моя радость!

солнца упала зá море погасшая колесница…
пусть тебе будет в радость жизнь во сне, коли снится
что-то еще тебе, ибо там, за снами
бездна покоя, блаженство, нирвана, тишь.
ты упадешь туда, а потом взлетишь,
ветром под утро дунув, прощаясь с нами.
я же останусь, молча бродить вдоль пляжа,
грусть на себя напялив, с функцией камуфляжа.
там, где несутся творенья Илона Маска,
траур уже прирастает к лицу, как маска.
вслед за тобой, Ницца в вечную впала спячку…
чайки затихли, словно почуяв горе.
в воду бросая снотворных пустую пачку,
палкой пишу на дюне — memento mori…

Стамбул

древней стены провал,
свежий в витрине Vogue —
город нафлиртовал
мне миллион тревог.
в воздухе стрекоза,
ниже надрыв сирен —
улицы топят за
влево извечный крен.
кофе густая муть,
сдобы медовой сладь.
я не хочу примкнуть,
чтобы потом послать.
лишние голоса
в дроби брусчат-ки, в ка-
-ждом визжании пса,
и в пустоте кивка.
колкой тревоги прыть
кажется новизной.
нерва надрыв не скрыть
бодростью показной.
как на вине акциз
виснет вины тотем —
гендерность только «цис»,
замкнутость полу-тем,
бедность полутонов,
преданность янычар.
город давно не нов,
или недавно стар.
станет ли он табу,
вместе со мной скорбя?
как полюбить Стамбул,
не разлюбив себя?

Семейная ода (уже 27)

Семнадцать лет, и не сказать, в борьбе,
Живём с тобою под единой крышей.
Порой мне очень хочется тебе
Сказать, но, я боюсь быть не услышан,
Что ты совсем не мной увлечена –
Твоя работа, и немного дети,
Тобой владеют. Милая жена,
Я знаю, я перед тобой в ответе!
Все эти годы я не завожу
Ни мало-мальски значимой интрижки,
Весь труд свой — на семейную межу.
Из слабостей, одни кино, да книжки.
В постели я выказываю пыл,
По крайней мере так мне показалось,
Машину твоим предкам подарил,
Пью регулярно, но скорее малость,
И всё же, что ни слово, то упрёк,
И вот, уже исчезли поцелуи,
Сухое «Игорь» вместо «Игорёк!»,
Как будто я соперницу милую,
А не вожу покорно по садам,
И школам многочисленных потомков,
Как будто я в подъезде пью Агдам,
Сломав семью на тысячи обломков,
Как будто мне синоним – пустота,
Эгоистично алчущая пищи,
И даже, если с чистого листа
Начнем мы жить, мы счастья не отыщем.
А как же дети? Разве же не плод
Они любви, и оттого прекрасны?
Иль ты считаешь, всё, наоборот,
Генетикой диктуется? Напрасно!
Ведь ты, когда мы зачинали их,
Горела вожделением и страстью,
И вот теперь прелестнейший триптих
Растет у нас, казалось бы, вот счастье!
Но, в ангельских чертах ты видишь лишь
себя, свои привычки, путь сквозь детство,
Но не мои, неведомый престиж
Преследуя, но, если приглядеться,
Не сложно угадать мои плоды
В их лицах, стоит только постараться,
Но, у тебя с признаньем нелады,
И эта лишь одна из ситуаций,
И вот я «недостаточно пекусь
Ни о тебе ни о любимых крохах,
Не уделяю времени» и, пусть
Для них живу я, все-таки без вздоха
Друзьям ты обо мне не говоришь,
Исчезла гордость за мои поступки,
Как прежде были Лондон и Париж
Желанными за сумочки и шубки,
Но вот теперь приелись и они,
Так мой успех приелся в одночасье,
И мы при детях, боже сохрани,
Не больше чем тандем деепричастий?
О, муж, опомнись, разве мы тандем?
Ведь в унисон работают в тандеме!
А ты ко мне относишься, god damned,
Как к худшей из возможных эпидемий,
Меня сторонишься, не делишься ничем,
Свои занятья, пьянки и охоты,
Все без меня. Будь я в параличе,
За мною бы ходили доброхоты,
А ты беспечно б так и жил в гульбе,
Среди друзей, коллег, ради забавы.
Как долго я ждала сказать тебе,
Что мне претят твоих знакомых нравы —
Их отношенья к женам, что за стыд?
Их шутки, их пристрастия к футболу!
И ведь у них высокие посты,
Но, право им пора обратно в школу,
К учителю, который сух и строг,
Иначе все закончится печально,
В умах у вас бесчинство и порок!
Ты строишь рожи? Как оригинально!
Ты посмотри, разбросаны вокруг
Твои бумажки, вещи, паспорт, сдача!
Нам на уборку не хватает рук,
Но, ты не в силах поступать иначе!
Ребятами загружен персонал,
Меня терзают новые проекты,
А ты твердишь что ты согласовал
Свой график. С кем? И, кто же этот некто?
Теперь тебе по бизнесу лететь,
Потом охота, свадьба и бар-мицва,
Вернешься, рожа красная, как медь,
И так по кругу, не остановиться,
А мне уже давно не двадцать три,
Кругом бросают жен напропалую,
И если я узнаю что, смотри,
Развод уже нас точно не минует,
Я заберу, как минимум, ребят,
А ты без них не сможешь и недели,
Стань человеком, я прошу тебя!
И так мне эти крики надоели,
Что я проснулся. На подушке пот,
Иль это слезы? А жена под боком.
Так неужели впереди развод?
Чем я судьбу обидел ненароком?
Над детской покрывало тишины,
Нет-нет в гостиной скрипнет половица,
И отчего мне снятся эти сны?
А вот супруге ни черта не снится!

Люблю тебя

люблю тебя с утра,
и вечером, и ночью,
люблю, когда пора,
люблю, когда не очень,
люблю на простыне,
на стульях, на полатях,
на солнце, при луне,
и в бедности, и в злате,
люблю среди лугов,
люблю в воде, и в небе,
люблю среди богов,
люблю среди отребья,
люблю, как верный раб,
люблю, как грозный деспот.
о, если ты могла б
любить без всяких если!

Наважденье

что ни полночь, на свет фонарей,
что сквозь пыльные окна кичатся,
тем что видели, или, скорей
тем, что взбалмошный хор якорей
им поёт до рассветного часа,
мне является твой силуэт —
наважденье, проклятье, «три карты».
ты танцуешь во тьме, и, нет-нет,
дребезжит ритурнель кастаньет,
как разбитая дека плацкарта.
и когда близ меня никого,
что бывает со мною нередко,
ни шеренг, ни фаланг, ни когорт,
только полночь, и сок мандрагор,
и горит в темноте сигаретка,
возвращаюсь я к жизни былой,
потому-что другой не осталось.
вот уж курево стало золой.
утра пуст за окном аналой.
я привык к тебе… экая малость…

Муза

Мозг требует письма,
Да сердце не велит.
О, муза, ты сама —
Несчастный инвалид
В своих ночных мольбах,
Метаниях и снах,
В измятости рубах…
И я с тобой — монах.
Монашество есмь грех.
Без музы и без рифм,
Писатель-пустобрех —
Я, не договорив,
Исчезну. А пока
Хочу тебя весьма!
Финальная строка —
Мозг требует письма!