Алла Мелентьева
В последнее время я стала чаще обращать внимание на то, что все пространства окружающего мира обязательно содержат в себе распознаваемую человеком символику тех смыслов, ради которых они существуют. Собственно, это не новость – мы замечаем какие-то символы и распознаем какие-то смыслы везде – даже там, где их не предусмотрено. Вот что удивительно: те смыслы, которые пространство явило одному, не всегда будут восприняты другим. Не только нельзя войти в одну и ту же реку дважды, но и нельзя войти в чужую реку. У всех есть свои собственные пространства, недоступные оостальным. Если вы, например, выросли в Воронеже, то у вас будет ваш собственный единственно возможный, неотделимый от вас Воронеж. Если вы были в путешествии с короткими остановками в каких-то городах, то у вас останется серия впечатлений о ваших собственных городах, чьи образы будут навсегда зафиксированы во Вселенной, как увиденные только вашими глазами. Или, возможно, это будет рассказ о вас, преломленный через знаки пространств.
СТОКГОЛЬМ
Стокгольм, как Стокгольм. Старинная его часть напоминает о северном городе из сказки про мальчика, путешествующего с гусями, современная – о городе из сказки о Карлсоне.
Гид приводит нас в старые кварталы, где сохранился маленький заповедник Средневековья — узкие улицы между кривоватыми домиками ведут к паре-тройке стиснутых между средневековыми стенами площадей. Моя скрытая клаустрофобия мгновенно реагирует на узость пространства резко падающим тонусом. Гид рассказывает, как над этими домиками трясутся шведы — сложными технологиями за огромные деньги поддерживают подземные воды на определенном уровне и в определенном составе, чтобы предотвратить разложение мореных досок в средневековых фундаментах.
О гиде, вернее, гидах – их было у нас четверо, — следует упомянуть отдельно. Мы видим Европу их глазами. Это их города, и они делятся с нами своим знанием о них ради денег или чтобы разнообразить скуку жизни. А они, приглядываясь к пришельцам из России, пытаются увидеть тайные знаки изменений в оставленной ими стране. Для них важно видеть эти знаки, это дает им опору, возможность ориентироваться в мире, подтверждение или отрицание судьбоносного решения уехать навсегда, принятого ими когда-то в 90-х.
Наш стокгольмский гид — живая милая женщина средних лет. Из тех, чья жизнь удалась. «Их жизнь благословенна свыше», говорили про таких в прошлые эпохи.
«А теперь я готова ответить на ваши вопросы», — весело объявляет она в конце экскурсии, и наши тетки, которые только этого и ждали, без стеснения накидываются на нее с вопросами о семье и личной жизни.
Как попала в Швецию? Студенткой, выйдя замуж за шведа, с которым познакомилась на выставке, где подрабатывала переводами – обычная судьба милых девушек с иняза. Есть ли дети? Двое детей, мальчик и девочка, сын заканчивает школу, дочка уже студентка. Где живет семья? В большой квартире, купленной мужем в кредит еще в юности, кредит на которую до сих пор выплачивается. Кем работает? Переводит на встречах шведского правительства. Тяжело ли работать со шведским правительством? Нет, совсем не тяжело – она тут же вспоминает забавный случай о том, как однажды пришла на работу сильно простуженной, и всё шведское правительство сбилось с ног, хлопоча о ней. «А вот попей скорей водички!», «А вот мы тебе стульчик поднесем», — она забавно воспроизводит сценку, как шведское правительство заботится о своей приболевшей переводчице. Почему подрабатывает гидом при такой высокой должности? Больше для развлечения, чем для заработка, открыто и беззаботно отвечает она — и мы ей верим. Она не боится неделикатных вопросов, ей нечего скрывать, в ее жизни нет неловких моментов.
КОПЕНГАГЕН
оказывается угрюмее, чем Стокгольм. Подозреваю, это наиболее угрюмый город из всех скандинавских столиц. Его грустная аура пробивалась из странно печальных историй Андерсена, а теперь, во время экскурсии, я могу убедиться в этом своими глазами.
Русалочка вызывает жалость. Зачем она там сидит, в этой грязной холодной воде среди судов?! Заберите кто-нибудь этого бедного ребенка оттуда поскорее, уведите куда-то в тепло, посадите у камина, дайте выпить чего-то горячего, накиньте на плечи плед!
Копенгагенский гид то ли в плохом самочувствии, то ли подавлена грузом каких-то проблем. Она вся сжимается, пытаясь спрятаться в себя, как улитка, когда в конце экскурсии наши тетки приступают выпытывать о ее личной жизни. Своей бесцеремонностью они напоминают шакалов, рвущихся поскорей обглодать добычу. Да какое ваше дело, как она сюда попала и что она делает в этом угрюмом городе, здорово смахивающем на Петербург, так и хочется сказать мне. Но она неплохо выдерживает осаду варваров, не имеющих представления о приличиях. Как она здесь оказалась? Она отвечает так уклончиво, что ответ не запоминается. Есть ли муж, дети? Да есть, муж и дочь — кратко и почти сквозь зубы. Нравится ли жить в Дании? В здешней жизни, как и везде, есть сильные и слабые стороны. И далее в том же духе — обычный набор ответов, которые воспитанные люди обдумывают заранее, когда приходится часто бывать в ситуациях, чреватых попытками залезть вам в душу без вашего согласия.
Автобус везет нас к кафедральному собору, где мы будем смотреть статуи апостолов. Торвальдсен, объясняет гидша, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, без всякой надежды, что мы что-то знаем про Торвальдсена. Это она напрасно. Мы с моей спутницей слыхали о Торвальдсене, и пара студенток из группы наверняка тоже. Статуи действительно впечатляют, особенно поражает воображение тонкая духовность Иоанна Богослова – из всех апостолов именно над его внешностью больше всего любят импровизировать художники.
Везде в нашем маленьком странствии по Европе нам рассказывают о зверствах викингов. Викинги – пассионарии Средневековья, для европейцев они аналог монголо-татарской орды. Дания – вотчина викингов, их родной дом. Даже немного странно: все эти спокойные блондинистые люди, которых мы видим вокруг – потомки диких кровожадных воителей. Однако, тот факт, что проблемная пассионарность какого-нибудь варварского этноса сходит на нет с течением времени, дает надежду, что потомки современных пассионариев тоже когда-нибудь успокоятся, остепенятся, обрастут культурой, укрощающей непосредственность порывов. Гидша что-то толкует своим невыразительным голосом про памятник епископу, которого прославляла вся средневековая Европа, потому что ему, наконец, удалось каким-то чудом втемяшить в голову короля викингов мысль о том, что неправильно убивать людей просто так ради забавы.
Светлое пятно копенгагенской экскурсии – маленький королевский дворец, неожиданно симпатичный, похожий на трехэтажный пряничный домик. Короля можно увидеть, когда он сюда приезжает с семьей, объясняет гидша своим тихим грустным голосом, он часто гуляет у замка с собачкой. Внутрь пройти нельзя – то ли это не входит в программу тура, то ли потому, что сейчас там как раз находится королевская семья, — узнав об этом, мы все дружно пялимся на окна в надежде, что увидим кого-то из случайно выглянувших августейших особ. Но никто не выглядывает на улицу. Кого там высматривать, в самом деле? Не нас же.
