ПСКОВСКАЯ, ПРИОЗЕРЬЕ БЛИЗ ГДОВА
Место на границе, где российское захолустье отделено гладью озера от захолустья Евросоюза.
У больших озер тоже, оказывается, бывают приливы и отливы. Для меня это откровение. Я выясняю это, когда мы нашей маленькой компанией идем купаться. На полоске прибрежного песка обнаруживаются мокрые водоросли.
— Откуда они здесь?
— Остались от прилива, — поясняет хозяйка дачи, куда меня пригласили погостить.
— Тут бывают приливы? Как на море?
— Поменьше, конечно, чем на море. Сейчас у нас отлив, а у эстонцев, – поправив бретельку купальника, она машет рукой туда, где озерная гладь сходится с горизонтом, — прилив. Вот так озеро и качается – туда-сюда. Удивительно, правда?
Этим «удивительно» она имеет в виду, что такое явление не просто удивительно, а неожиданно масштабно, даже космически масштабно. С помощью ее простого объяснения я вдруг на мгновение проникаюсь глобальной взаимосвязью всех явлений жизни, подобно тому, как все водоемы планеты взаимно связаны своей зависимостью от лунного притяжения.
Меня давно звали сюда, но я решилась приехать только, когда почувствовала, что нахожусь на грани депрессии. Впрочем, это был обычный нервный срыв, настоящие депрессии мне не грозят: я уже благополучно перенесла одну на рубеже тысячелетий, а всем известно, что депрессии – как тиф, переболев которым, уже больше можно не волноваться, что подхватишь его вновь, потому что выработался нужный иммунитет.
Здесь, на озере, царит настолько беспечное солнечное безразличие Природы, что мне становится немного неловко за то, что я так носилась в городе со своим нервным срывом. Нервный срыв это просто состояние упадка души, одно из многих излишне задержавшихся настроений, к чему на нем концентрироваться, когда можно бесцельно наблюдать за веселыми бликами солнца на озерной глади и юркими мальками, снующими в слегка замутненной песком воде? Этих мальков – миллионы, возможно, миллиарды, но, конечно, далеко не все они доживают до состояния пятикилограммовых лоснящимся жиром рыбин, которых местные жители продают дачникам. Я на минуту представляю себе зрелище: все эти мириады рыбешек вдруг поголовно выжили, превратившись в толпу матерых щук, лещей и налимов, вынужденных неподвижно стоять, застопорившись в озере, за неимением места для движения. Наверное, по их плотно пригнанным спинам даже можно ходить, как ходят по мосткам из пригнанных друг к другу досок, думаю я – эта мысль развлекает меня и отодвигает нервный срыв еще дальше. Я рада, что оказалась в этих местах. Я буду наверняка бывать здесь в дальнейшем.
На обед — картошка (ее мы привезли с собой из города) и лещ (купленный у местных). Лещ невероятно жирен, это, практически, сплошной жир, я в состоянии есть только поджаренную корочку, напоминающую по виду и вкусу шкварку.
Потом мы снова идем на озеро – но уже не другой, дальний, пляж. Ближний пляж — для купания, а на дальнем удобнее загорать. Из-за того, что то ли на нашей, то ли на эстонской стороне этим летом перекрывали плотину, на побережье развелось множество невероятно злобных комаров. Чтобы отвязаться от них мы долго бредем по мелководью до обнаженного отливом островка, где устраиваемся загорать на прихваченных из дома больших полотенцах. Над водой насекомые долго не выдерживают, быстро рассеиваются неизвестно куда. Мы валяемся на солнце, лениво болтаем о самых бессмысленных вещах — здесь беззаботность выглядит уместной.
Вечером я сижу у печки. Просто сижу и смотрю на настоящий живой огонь – роскошь, недоступная жителям хрущевок и панельных домов в окраинных районах мегаполисов. На другой стороне дачной кухоньки хозяйка моет посуду в большом тазу. Мне бы хотелось ей помочь, но она отказывается, потому что я – гостья.
— Твоя помощь будет в том, чтобы сидеть у печки и о чем-нибудь со мной разговаривать, — объявляет она.
И я говорю «о чем-нибудь». Я говорю, что в детстве и юности меня мучила тоска во время заката, а здесь, на озере я вдруг обнаружила, что она прошла. Это сообщение вызывает неожиданную задумчиво-удивленную улыбку у моей слушательницы, как будто она что-то знает о моей закатной тоске и причинах ее исчезновения.
МОСКВА (ГДЕ-ТО БЛИЗ САДОВОГО КОЛЬЦА)
В той Москве, которая связана с моей командировкой, всё так же, как в Петербурге. Даже старинный особнячок, где базируется филиал принимающей стороны, растерял свои московские черты под слоем добросовестно обезличивающего ремонта. На улице неподалеку расхристанная тетка что-то задорно и хрипло поет, пританцовывая, словно бросает кому-то вызов. Рядом с ней парочка таких же расхристанных мужиков примостились с бутылью водки и закуской на краю тротуара у сверкающего стеклами здания, похожего на зиккурат. Наверняка, это мигранты-гастербайтеры откуда-то из центральных и южных областей. Мигранты, приезжающие в Петербург из северных деревень, ведут себя гораздо сдержанней.
— Как вам Москва? – с приветливой улыбкой спрашивает меня начальница московского филиала логистической фирмы, где я ради куска хлеба отбываю то время своей жизни, которое при лучшем раскладе могла бы посвятить писательскому призванию.
Обычно мы с этой москвичкой ожесточенно препираемся по телефону по делам фирмы, но сейчас, увидев меня вживую, она считает нужным проявить гостеприимство.
«Москва похожа на древний Вавилон», — напрашивается у меня ответ на ее вопрос, но я не решаюсь это сказать, опасаясь, что она не склонна разгадывать пришедшие мне в голову метафоры.
— Я была уже в Москве раньше… Кажется, Москва очень изменилась в последнее время, — бубню я вежливо, но бессмысленно.
— Ах, конечно, вы же из Питера! – у вас там и своих красот полно, — мило спохватывается она. – Я очень люблю Питер.
Я — не петербурженка и способна проявить сопротивляемость соблазну «братания» между жителями мегаполисов — я опять что-то уклончиво бормочу в ответ на комплимент. Любезная москвичка слегка разочарована, я, видимо, кажусь ей недалекой. Да и пусть, подумаешь. Мы быстро решаем дела бизнеса и с облегчением расстаемся.
Волею судьбы особняк московских партнеров находится в центре города, в пределах улиц-колец, расходящихся вокруг Кремля. Оставшееся до отъезда время я трачу на прогулку по городу по заранее составленному плану – я приготовила его еще в Петербурге. Это крайне рациональная прогулка – краткий осмотр достопримечательностей с одновременным продвижением в сторону вокзала. Дома в центре выглядят тяжеловесными, несоразмерными, распухшими, почти выползающими на проезжую часть, как будто их создатели втихаря добавили им объема за счет пространства улиц. Московская архитектура олицетворяет чью-то непомерную гигантоманию, еле сдерживаемую организующей волей. Идти приходится быстро, чтобы не опоздать на поезд.
В какой-то из точек своего продвижения я пересекаю Тверскую. Я останавливаюсь на перекрестке и кручу головой, вглядываясь в перспективы, определяя, с какой стороны от меня Тверская ведет к Кремлю.
Из-за спешки всё сливается, ничего не задерживается в памяти, кроме молодого москвича, у которого я уточняю, как пройти к вокзалу. Он так образцово вежлив, объясняя дорогу приезжей из-за МКАДа, что кажется реинкарнацией доброго нью-йоркца из детской книжки о Саджо и ее бобрах, помогающего маленьким индейцам не заплутать в большом городе.
