ДОЛИНА ЛУАРЫ, ЗАМОК АМБУАЗ
Замок-крепость, с одним-единственным входом, захлопывающемся менее, чем за десять секунд с помощью вращающихся дверей, движение которых напоминает вращение шнекового вала внутри мясорубки. Для своего времени, наверняка, это была мощнейшая цитадель. В паре шагов по обе стороны от входа начинаются обрывы, стремительно переходящие в кручу над рекой. Пройдя через сложно расположенные помещения, мы выбираемся на открытую площадь. Когда мы ее переходим и заглядываем за каменную стену, мы замираем в изумлении, обнаружив, что находимся на краю бездны: перед нами распахивается огромный простор, и далеко внизу извивается река. В этом есть что-то от чуда: стоя у входа в замок на улице маленького городка, ни за что не догадаться, что всего несколько десятков метров отделяют это место от головокружительного обрыва.
Амбуаз был непобедимой крепостью, говорит наш французский гид, — и мы в это охотно верим. В Амбуазе часто бывал королевский двор – в те времена король со своим двором перемещался по стране, останавливаясь то в одном, то в другом своем замке, как с целью ревизии, как и для более деликатной цели – чтобы слуги успели за несколько месяцев королевского отсутствия очистить от нечистот покинутые резиденции. Сантехника тех лет была не на высоте, и после нескольких месяцев пребывания короля и его свиты замок задыхался в испражнениях.
Несмотря на проблемы с сантехникой, Амбуаз был высокотехнологичным замком, набитым хитрыми средневековыми механизмами – на кухне нам показывают вертел, останавливающийся после определенного числа вращений, и упоминают хитрую систему желобов, по которым доставлялась еда в трапезную так, чтобы избежать лишних контактов высокородных особ с челядью.
Вообще, европейское Средневековье гораздо ближе к европейцам по их внутренней шкале исторической памяти, чем нам наши древние века. Это из-за того, что у них сохранилось больше источников: средневековые европейцы не ленились записывать всё, что происходило вокруг, то ли потому, что хотели, чтобы их потомки что-то знали о них, то ли из фирменной любви западной цивилизации дотошно учитывать и регистрировать всё вокруг. В результате европейцы помнят сколько нужно провизии, чтобы прокормить короля с его свитой, если он вдруг нагрянет на зимовку в замок вассала, имеют в своем распоряжении большой арсенал анекдотов из личной жизни древних королей и знают имена всех принцев и принцесс, не только унаследовавших владения своих отцов, но и умерших во младенчестве.
Королевский двор – оплот государственного единства – был единственным по тем временам носителем менталитета, близкого к менталитету современных жителей больших городов — вернее, многие современные горожане достигли наконец примерно того уровня жизни, который позволяет смотреть на мир с позиции индивидуума, полностью избавленного от забот о насущном куске хлеба. Современный либерализм зародился при королевских дворах Европы, а первыми либералами были королевские придворные. Те, кто по праву рождения считают высшей ценностью идею личных прав и свобод, более всех остальных склонны расширить это понятие на весь социум.
Именно при королевских дворах в среде сопровождавших короля в его передвижениях по стране решительных и властных мужчин и женщин – воинов, переговорщиков и деловых посредников, каждого из которых кормили и снабжали всем необходимым целые города или провинции, – рождались, обговаривались и последовательно воплощались в реальность первые либеральные идеи Европы. Усилия привить народным массам широту взглядов часто заканчивались плачевно, как плачевно завершилась, вылившись в жестокие войны между католиками и гугенотами, одна из первых попыток либерализации религиозного сознания.
— А теперь я хотел бы обратить ваше внимание на одну вещь, которую вы обязательно должны запомнить, — гид подводит нас к малозаметной плите и почтительно приседает рядом с ней, — да что там «приседает»! – он опускается на одно колено, — В Амбуазе находится могила Леонардо да Винчи. Несколько городов Европы утверждают, что да Винчи похоронен именно у них, так вот – я хотел бы, чтобы вы запомнили навсегда: единственная настоящая могила да Винчи здесь, в королевском замке Амбуаз, — гид с благоговейным выражением проводит рукой по плите и поднимает на нас глаза, дабы побудить нас проникнуться почтительным трепетом к могиле великого старца; он крайне артистичен, этот французский гид, он говорит с изысканными интонациями, его жесты и взгляды рассчитаны на эффект, он – полуеврей-полугрузин, авантюрист, историк, эмигрировавший во Францию студентом в 90-е, — больше француз, чем сами французы; у него было время изучить хитрости и уловки французского обольщения, и теперь из любви к искусству он практикует их на нашем маленьком коллективе.
По дороге обратно в Париж нам рассказывают о древней Франции. Без викингов, как обычно, не обошлось.
«Средневековым европейцам было не привыкать к системным грабежам, но это были грабежи, так сказать, гуманные: грабители обирали людей до нитки, но по крайней мере не убивали. Какой резон убивать, если через пару лет придешь на то же место грабить? Но викинги отличились тем, что не только грабили, но и вырезали население. Они обязательно уничтожали людей в местностях, где они проходили — без всякого смысла, без какой-либо понятной причины. Это неоправданная жестокость поразила всю Европу», — вещает наш гид.
И вновь я не могу не восхититься его артистическим даром: его голос в микрофоне с передних сидений автобуса звучит точь в точь, как голос изнуренного дорогой вассала, который только что примчался, загнав коня, с дальних рубежей, разоренных викингами, и, преклонив колено перед своим сеньором, с печальным и сдержанным негодованием докладывает ему о потерях.
АМСТЕРДАМ
По большей части его окраины вдоль трасс.
Парочка теток-бюджетниц пристроившихся на задних сиденьях сразу за мной, заскучав от долгого переезда, начинают громко болтать между собой на единственную тему, доступную их пониманию – о семье, о детях. Вечно животрепещущую.
— Упустила я сына, упустила, — сетует одна другой, — Не хочет жениться, совсем, вообще не думает об этом! Лишь компьютерные игры на уме. А ведь тридцать лет. Одна надежда — если бы нашлась какая-то хорошая девушка, которая бы его, может, расшевелила как-то…
Проблемы быта и семьи не оставляют их, даже когда жизнь предоставляет краткую возможность отвлечься на что-то более масштабное.
— Я всё о них узнала – это воровки, — говорит со своей обычной прямолинейностью N., моя спутница и университетская подруга, чье место в автобусе находится рядом с курятником бюджетниц. — Это мелкие чиновницы из какого-то управления. Они украли путевки у тех, кому они предназначались от какого-то фонда, и переписали их на себя. Я слышала, как они это обсуждали.
Наше прибытие случайно совпадает с каким-то из многочисленных то ли праздников, то ли парадов ЛГБТ. Демонстрация ликующих гомосексуалистов окружает наш автобус, разрисованный огромными попугаями с опереньем всех цветов радуги, и было бы странно, если бы под такими цветами они не приняли нас – женский коллектив с парой-тройкой мужчин не очень мужественного вида – за своих. Они машут нам с улыбками и жестами приветствий, радуются нашему присутствию и всячески демонстрируют свою солидарность с нами — и мы им тоже радостно машем и улыбаемся в эйфории солидарности маргиналов (ведь мы тоже в некотором смысле маргинальное меньшинство, заезжие иностранцы, болтающиеся в этом ярко раскрашенном автобусе по дорогам чужих городов); в особенности почему-то веселятся тетки-бюджетницы: в своем простодушии они совершенно не понимают, за кого их принимают, и, я сильно подозреваю, они не в состоянии своими куриными мозгами отождествить — несмотря на то, что гид дважды откомментировал происходящее – эту веселую благополучную молодежь с кровожадными лесбиянками и гомосексуалистами, которыми их пугают из родного телевизора.
Амстердамский гид – деловитый, еще молодой, мужчина в очках — предпочитает общаться с туристами через микрофон, сидя впереди рядом с водителем, из-за этого его образ остается в памяти немного обезличенным. Он педант в хорошем смысле: его экскурсия была бы скучной, но он так тщательно к ней подготовился, настолько всё заранее предусмотрел, что скука просто не может вклиниться, ибо для скуки нужны незаполненные смыслом, провисающие моменты, а наш гид заранее принял все меры, чтобы таких моментов не случилось.
Он так же хорошо вжился в образ голландца, как французский гид – в личину француза. Гид из Франции восхищал нас нервозной, слегка эксгибиционистской элегантностью, а подтянутый, тщательно одетый гид из Амстердама вызывает неподдельное уважение своей голландской нормальностью. Он стопроцентно нормален, он полностью адекватен своему окружению, он, несмотря на свою моложавость, даже несколько солиден, но его солидность скромна и лишена апломба.
Голландцы в его описании приобретают объемность, харизму. Особенность их национального характера – необычное сочетание авантюризма и надежности. Об авантюризме голландцев свидетельствует старое название Нью-Йорка – Нью-Амстердам — голландцы добрались туда первыми. Эта маленькая страна ухитрилась стать маленькой империей, прихватив себе в качестве колонии Суринам на другом конце мира, и осталась в самых дружеских отношениях со своей иностранной провинцией после того, как закончился век колониализма. Голландцы создали себе капитал не за счет природных богатств (которых у них нет), а за счет своей легендарной честности в торговле. Голландцы торгуют своей честностью. Голландская честность выражается в виде самых надежных в мире банков и в гарантиях прозрачности бизнеса. Амстердам напичкан банками и штаб-квартирами международных компаний, хотя это трудно угадать по его скромному, почти провинциальному виду.
По завершении экскурсии наши тетки-бюджетницы накидываются на гида со своим обычным набором бестактных вопросов: есть ли семья, как попал «в заграницу», чем занимается, почему подрабатывает экскурсиями. У него есть жена и маленький ребенок, за границу он попал по линии научного обмена, пишет диссертацию, и иногда берется за вождение туристов, чтобы чувствовать пульс жизни и не терять связи с соотечественниками, хотя, конечно, тут же добавляет он, раньше иногда приходилось заниматься этим ради подработки. Эти ответы даны со спокойной бесстрастностью лектора, и звучат настолько исчерпывающе, что тетки как-то сразу отстают от него, осознав, что им не пробить броню его профессиональной уравновешенности. Слишком очевидно бросается в глаза тот факт, что в его жизни всё благополучно.
Но и он, так же, как и все другие гиды, встречавшие нас в своих городах, тайно и пристально приглядывается к нам в короткие мгновения, когда наше внимание отвлечено. Мы для него – вестники покинутой родины. Он пытается по нашему виду и поведению определить, не начались ли в России какие-то изменения, которые бы заставили его пожалеть, что он поспешил кардинально, и, пожалуй, уже необратимо поменять свою судьбу, — и на его лице, как и на лицах других наших гидов появляется облегченное, и одновременно грустное выражение, в котором прочитывается вывод о том, что нет, не поспешил, и думать о возвращении по-прежнему не имеет смысла.
Перед отъездом нам дают полчаса на то, чтобы пройтись по Амстердаму. Какие впечатления можно собрать за этот мизерный срок? Без особой охоты я плетусь за своей компанией – за время поездки у всех нас сложились свои компании и альянсы — в ближайший магазинчик, где продают книги, канцелярию и подарочные безделушки. И вдруг судьба преподносит нам маленький сюрприз в виде сценки из местной жизни: стеклянная дверь с грохотом открывается, и в магазин с дикими воплями вламывается гурьба голландских подростков. Я, было, решила, что это скинхеды, которые перебьют нас всех на месте, но тут случился еще один культурный шок: невозмутимый продавец за прилавком, на которого это вторжение не произвело никакого впечатления, что-то тихо произнес – и словно по команде юные голландцы перестали галдеть. В почтительном молчании они сгрудились вокруг продавца, говорившего с ними по-прежнему очень тихим голосом. Что это было? Кто были эти буйные мальчишки, и как спокойному голландцу за прилавком удалось угомонить их парой тихих слов? Может, в Голландии при любых обстоятельствах принято выслушивать собеседников в гробовой тишине? Или, может, продавец по совместительству служил учителем в какой-нибудь воскресной школе, и его ученики явились к нему после занятий выяснить какой-то вопрос, вроде подготовки к пикнику? Или он был авторитетным старшим братом кого-то из этих похожих на средневековых герольдов юнцов, к которому они привыкли обращаться за советом? Или все жители этой маленькой страны настолько тесно сосуществуют, что любой голландский подросток автоматически воспринимает любого продавца в канцелярской лавке, как своего старшего родственника, к чьим словам стоит с уважением прислушиваться?
