В книгу Софии Агачер вошли рассказы и эссе за более чем 10 лет литературной работы. Поэтому её можно назвать промежуточно-итоговой. Смелое решение, которое показывает, что при должных стремлении и упорстве, а главное, любви к человеку доступно многое. Если не всё.
Последние книги Агачер были хорошо приняты как читателями, так и критиками, при том, что автор не заигрывает с читателем, не пытается встроить в текст тренды сегодняшнего дня. Дело во внутренней честности. В текстах, которые подпитывают, а не отнимают. В осознании, что собеседник, чью комбинацию слов ты видишь под обложкой — реальный человек, который жил, любил, терял, видел мир. И сохранил самое главное — человечность.
В прошлом году София Агачер стала лауреатом Национальной литературной премии им. Даниила Гранина. Само собой, это официозная премия, предполагающая скорее морально-нравственные, а не литературные критерии. Однако тексты Агачер оценивали хорошо разбирающиеся в предмете люди, например, Роман Сенчин и Алексей Сальников. Их оценка заставляет отнестись к письму Агачер всерьёз.
Мне нравится и гуманистическая нота самого Гранина, который говорил о «Блокадной книге»: «Эта книга о ненужных страданиях». Гуманизм важен и для Агачер. Не только потому, что в миру Елена Клименкова — экс-врач-реаниматолог, но и потому, что в творческой ипостаси она не растеряла человечности, не огрубела, не отстранилась настолько, чтобы не слышать другого.
Агачер — именно такой человек; я могу это утверждать, зная её практически 10 лет. Ранее я писал рецензии на её «Рассказы о Ромке и его бабушке», роман-хронику «Твоими глазами» и др.; мы вместе провели несколько конкурсов семейных рассказов. Я видел её желание отдавать, порой даже излишнюю энергию: но как иначе перекричать бесконечный информационный поток, если борьба за внимание в авангарде всех литературных лагерей?
Каждый раз я удивлялся оптимизму Елены/Софии, стремлению к синергии, желанию поделиться. И если её ранним текстам это «сверх» порой мешало, то теперь форма, сюжет, проговорённое и несказанное обрели необходимый баланс.
Илья Бояшов в предисловии к «Шести минутам» отмечает особенности письма автора, в частности, живость, достигающуюся благодаря «соседству приёмов описательной журналистики с неожиданными художественными образами, тонким “подмечанием” ситуаций, удачными метафорами». Описательная журналистика — свойство её раннего письма, сейчас переходящая в эссеистику с тонкими вкраплениями магического реализма, не чуждого, добавим, самому Бояшову. Он добавляет: «Для неё (Агачер. — В.К.) характерны смешение культур и познавательная направленность». Всё так, но ещё и сюжетостроение, близкое к мифостроению; с прививкой притчевости, что особенно характерно в рассказе «Последний прыжок».
О важности отыскать случай, спроецировать ситуацию «если бы» говорил Стивен Кинг в «учебнике» писательского мастерства. Агачер подтверждает: «Для их создания (рассказов и очерков. — В.К.) нужны феерическое вдохновение и особый случай». Добавляя при этом: «только чтение и письмо, по словам Гертруды Стайн, равносильны существованию». Это связывает тексты С.А. с прозой самой Гертруды, её афористичными, порой нелепыми, жизненными, уморительно смешными историями. Лёгкий юмор, этакий озаряющий свет, присущ и рассказам Агачер.
Композиционно в «Шести минутах» — 18 разнородных рассказов (и текстов, близких к эссе), а также цикл из семи «Рассказов о Ромке и его бабушке».
Здесь много текстов о сохранении истории и памяти. В первую очередь, это относится к эссеистическим рассказам. Например, в «Не человеке, а “Царь-рыбе”» (о Викторе Астафьеве) показан не «известный всему миру» дом в Овсянке, куда съезжались официальные делегации и где Астафьев жил в летние месяцы, а внешне неказистая (даже табличка на боку дома будто извиняется) квартира в Академгородке, где он писал «Проклятых и убитых». И даже когда предлагали «элитную» квартиру в центре, отвечал: «Здесь я могу взором дотянутся до своих корней, а там, в центре, задохнусь, погибну». В этом, возможно, суть его «неудобного» образа. И ярости, которая порой сочится между строк, и удивительной нерукотворной красоты, которую он видел напрямую, в обнажённом стихийном виде. Перед читателем встаёт вопрос: где Астафьев настоящий? В намоленном поклонниками месте? Или в балабановско-неуютных реалиях?
Белла Ахмадулина не раз спрашивала меня: приехал ли «Макдоналдс» в Кимры? Радовалась, что ещё нет. Она, человек с европейским мышлением, крайне ценила идентичность и духовную исконность. Думаю, Михаил Бару в «краеведческих» поездках выискивает не только парадоксы места, но и что-то подобное.
С рассказом сюжетно стыкуется «Пари», где между Еленой и Павлом возникает спор: сможет ли он с помощью «литературных негров» создать успешный роман, который принесёт больше прибыли, чем медленный труд Елены? Разумеется, написать, отредактировать, издать, посчитать прибыль и назвать себя победителем за четыре месяца невозможно — ситуация подчёркнуто выдуманная. Агачер противопоставляет рынок и творчество. Не осуждая бизнес-модель (на выигрыш Павел отправит компанию отдыхать). Но рынок — обездуховлен, на него выходит продукт. А для Елены важно создать сюжет, развить персонажей, вложиться не в агрессивный маркетинг, а искать своего читателя, чью жизнь её проза не развлечёт, а осветит. Поэтому рассказ можно назвать притчей.
Притчевых работ здесь немало. «Последний прыжок» отчасти тоже. С одной стороны, это подношение чикагской трилогии Драйзера с его излюбленным сюжетным ходом: кто был ничем, станет всем. С другой стороны, мы видим аллегорический приём: один из чемпионов «Золотых перчаток» поспорил, что будет раз в 10 лет выходить на ринг и побеждать, пока ему не исполнится 100. «Спорт для многих из них (участников турнира «Золотые перчатки». — В.К.) является одним из главных, а порой и единственным социальным лифтом в достойную жизнь. Особенно бокс», — пишет Агачер. Читатель видит закат карьеры именно такого человека, сумевшего дойти до вершины и готовящегося к последней схватке. Это история о невозможном бое — рассказ проникнут мифом о славе, успехе, но главное: цели. Бывшие соперники Виктора Гора давно мертвы, его финальный соперник — старец, который младше на несколько десятилетий. Что оставляет Гора в живых? — высшая цель. Именно это делает рассказ притчей. Когда недостижимое ведёт вперёд: хоть 40 лет ходить по пустыне, хоть 40 лет раз в десятилетие выходить на ринг. В конце выясняется, что финальная победа приснилась ещё 80-летнему боксёру, оставляя за кадром, сумеет ли он до него дожить. Однако притчевой сути это не меняет.
О сохранении истории/памяти говорится и в рассказе-интервью «Во всю Ивановскую, или Байки бывалого фотожурналиста». Это оммаж легендарному фотографу, снимавшему первых лиц, главные советские события ( «Я даже присутствовал на заседании коллегии «Известий», когда Алексея Ивановича Аджубея освободили от должности главного редактора с формулировкой “за подмену функций министра иностранных дел”»).
Его работы стали фоном романа Софии Агачер «Твоими глазами» — о Всемирном фестивале молодёжи и студентов 1957 года. В рассказе автор знакомится с мэтром и записывает несколько историй, через которые воссоздаётся портрет человека, чуждого нынешнему времени. Супруга Рахманова даже не назвала их точный адрес, сказала: «идите на фонарь!» — метафорично показано, как эпоха уходит вместе с отведённым фотографу временем.
Главному рассказу книги — «Шести минутам» — предшествует ремарка: «Моим коллегам, врачам анестезиологам-реаниматологам, посвящается». Отчасти это автобиографический текст: если не по сюжету, то по сути служения, когда человек, невзирая на обиду, загруженный лифт, разбитые коленки, бежит к умирающему. Ты буквально ощущаешь эмоции (от ярости/растерянности к одержимости, внутренней силе), без которой смерть не получится отогнать, без которой не вернуть жизнь. Думаю, все врачи проходят через модель Кюблер-Росс. Порой в прямом смысле: прыгая через ступеньки, отсчитывая секунды.
Почему именно шесть минут? В рассказе говорится: «У него (врача. — В.К.) есть шесть минут, чтобы помочь больному. Целых шесть минут: добежать, сыграть ноктюрн на флейтах и хордах и сорвать аплодисменты. Это кросс с препятствиями длиною в жизнь».
И если «Шесть минут» — рассказ-инициация врача, то рассказами-инициациями автора стали тексты Агачер 2014-15 годов. В одном из них («Сказке для внука») внук не узнавал в Боге того Бога, о котором ему говорили, и бабушке пришлось выдумывать сказку про ангелов, чтобы «перезапустить» веру. Там есть эпизод и об имени: «Так, равноапостольная великая княгиня Ольга приняла в святом крещении имя Елена, а затем, построив храм Софии — Премудрости Божией, обрела и третье имя — София, мудрая, милосердная и врачующая. Поэтому женщины, носящие имена Ольга, Елена или София, получают не только тройное имя, но три переплетённых судьбы, подобно своей покровительнице» ( В «Шести минутах» в Алевтине мы видим, скорее, Елену; в прозе в целом перед нами София; где же скрывается Ольга?).
Я неслучайно перескочил от медицинского рассказа к религиозному. В «Шести минутах» профессор Полонский остужает пыл девушки, говоря, что «спасти может только Господь Бог», а врач — лишь сам не плошать. Ему важно быть рядом с пациентом, и быть вовремя, преодолев все препятствия. Алевтина справляется, доказав: она готова бежать вне зависимости от преград/травм, осознавая, что может не успеть; что готова быть врачом. Это её обряд перехода между девчонкой и реаниматологом. Именно это, а не одобрение доктора Полонского становится критерием допуска в профессию.
Но поразило меня другое: ощущение приходящей смерти и теплящейся жизни: «В отличие от простого обывателя и даже наших коллег — врачей иных специальностей, — пишет Агачер, — жизнь и смерть мы осязаем своей кожей, ощущаем её вкус и даже запах. Мы — защитники жизни, пограничники!» И ещё: «Человек редко присутствует при непосредственном моменте кончины — только если война или профессия обязывает. Нас, врачей-реаниматологов, обязывает профессия. И через какое-то время мы чётко начинаем ощущать Её приход, присутствие и уход. Заглянет Она в палату — и все ощущают холод и сильное беспокойство. Кто-то начинает кричать, кто-то ругаться, иногда гаснет свет, сбоят и чудят приборы. Хочется закрыть окна, двери, чтобы душа не улетела. Возникает Она слева — воздух и стёкла начинают дрожать. Этот звук дребезжащего стакана я не перепутаю ни с каким другим».
Эта полумистическая-полуреальная чувственность находит отражение в ещё одном ключевом рассказе книги («Просто строили дорогу»), кодом которого становятся слова: «Мы — мох». Сюжет таков: строители меняют дорожку в саду, поднимая мох и собираясь выбросить отломившиеся куски. Но хозяйка останавливает их. Они не понимают: мох в их представлении бесполезен. Выбросив его, они быстрее положат плитку. Однако давний эпизод в больнице становится «зеркалом» нынешней бытовой ситуации. Когда-то байкерша с якобы умершим мозгом каким-то образом передала ей: «Помогите». Что-то ощущая, не до конца осознавая случившееся, героиня отказывается подписывать бумаги о трансплантации, чувствуя в девушке жизнь. Через три дня Катерина приходит в себя:
— Понимаете, доктор, я — мох и расту у старой дорожки. И вот приходят рабочие, вырывают меня и начинают строить новую дорогу. Никакой злобы или обиды — им нет до меня дела, они просто выполняют свою работу. А меня из моего же дома, где я жила много лет, радовала всех цветами, выбрасывают умирать на обочину. Я кричу им: «Помогите, помогите!.. Это мой дом, я тоже хочу жить!»
В голове героини и читателя выстраиваются ассоциации: «мох — тело», «дорожка — операционный стол», «строители — трансплантологи», «хозяйка — реаниматолог».
Рассказ «Просто строили дорогу» — об обыденности зла, которое может не ощущаться таковым. Рабочие создают удобное пространство, быстро и функционально. Ситуация сродни конфликту из рассказа «Пари». Только здесь выбор не между творчеством и заработком, а между спасением бесполезной/слабой жизни и удобством живых/сильных. И хотя другой пациент ждёт органы Катерины, у него остаётся другой шанс на пересадку, а у Катерины/мха его уже не будет.
Ещё один вид рассказов в книге Софии Агачер: путевые заметки, облечённые в сюжетную форму. Это и текст о поездке в Перу, и более интересный, на мой взгляд (в нём меньше пространной описи достопримечательностей и больше сюжетных обертонов), рассказ «Любовь и смерть на очарованном острове». На примере небольшого биома Агачер показывает, что циклы любви/жизни и нелюбви/смерти не просто существуют рядом, а практически совпадают — через природную саморегуляцию. В начале рассказа к героине подходит морская львица, и после со-прикосновения (выглядит как магический ритуал) женщина попадает в обособленное от мира пространство, где существует лишь безусловная любовь — и чуть не гибнет. От смертельной эйфории спасает гид, объясняя случившееся «эманациями» острова, который туристы называют местом любви, а местные — смерти.
Непонимание «пришлыми» природных процессов проявляется и дальше, когда туристка возмущается способом размножения морских игуан и насилием, которое самцы совершают по отношению к самкам. Помимо сатиры на woke-повестку, Агачер пытается донести, что человек не главенствует над природой, а является её частью — и не должен искусственно регулировать биоритмы. Поэтому местные жители не вмешиваются в самоубийственные вояжи морских львов на скалы, лишь порой спасают альбатросов.
Ещё три рассказа связаны через важный для Агачер ракурс: разное в общем. Это «Вешалка со сломанным крючком», «Будущее в прошедшем» и «Ноев ковчег». Действие каждый раз происходит в аудитории. В первом рассказе речь о сакраментальном «весь я не умру». На встрече с минскими студентами они с помощью мизансцен отвечают на вопрос: почему для постановки выбран рассказ «Грустный телевизор» (из цикла о внуке во второй части книги). Речь даже не о формуле Агнии Барто «всё равно тебя не брошу, потому что ты хороший», а о метафорическом продолжении своего дела; о том, как старый сюжет оживает, пропущенный через восприятие других людей; о том, как важно видеть новую жизнь своих текстов; как правильно/этично копировать и развивать идеи предшественников. Это становится прививкой от страха невостребованности — и последующим счастьем понимания. Как личным, так и общим, связанном с бережным отношением к миру.
Подобную мысль Агачер развивает и в рассказе «Будущее в прошедшем». Перед студентами гипотетические, часто провокативные ситуации, где нужно выбрать лучший из вариантов. Например, оказавшись на необитаемом острове… «кого бы вы съели первым: старика или ребёнка?» Кто-то рассуждает рационально, думая о выживании, кто-то пытается шутить… Только Анна вспоминает о блокаде Ленинграда и высшей ценности жизни даже в невыносимых обстоятельствах. Это не ломает игру: девушка говорит о важности даже «в гипотетических, даже в шуточных ситуациях делать выбор, достойный человека» и предлагает альтернативное/метафорическое решение: «Если бы я попала на эту скалу, я отрастила бы крылья и улетела…» С одной стороны, в нереальной ситуации это возможный, пусть тоже нереальный выход из конфликта; с другой, мы видим и некое самопожертвование — сродни легенде о Девичьей башни, но: ради жизни других. Концовка весьма жуткая. У ребят впереди вся жизнь, но роли уже распределены.
Возможно, в этом и кроется баланс, но мы видим: человечность не всегда побеждает тейк рациональности.
Третий рассказ тоже непрост — он показывает этические различия уже не людей — культур. Герой изменяет героине, она отдаётся карьере и получает повышение, и вот: новая встреча. Что они скажут друг другу? Перед нами несколько пар студентов: смущающиеся арабки; провоцирующий латиноамериканец и ироничная индуска; азиаты, сводящие конфликт к игре; упивающиеся властью саудовцы; японец, давящий на китаянку; пара европейцев, следующих редуцированной «новой этике»: девушка отказывается иметь дело с изменщиком, вычёркивая его из своей жизни. Следить за этической несовместимостью увлекательно, несмотря на то что Агачер пытается смягчить болезненные диалоги юмором. В Ноевом ковчеге животные хоть и были «каждой твари по паре», но не были равны — с разными представления о границах и власти. И в Ковчеге, и в аудитории живые существа находятся вынужденно. Хоть и рядом. Для того, чтобы выжить всем, важно чувствовать и уважать каждого.
Я не буду касаться всех рассказов первой части — каждый достоин внимания, и читатель без труда сможет интерпретировать их. И лишь кратко скажу о второй: «Рассказах о Ромке и его бабушке», потому что ранее, на страницах «Юности», уже размышлял о них. Отмечу лишь несколько деталей. Важным постулатом раннего творчества Агачер было создание семейных рассказов; идею семейного чтения она продвигала в текстах, интервью, коллаборациях. Пожалуй, конкурс «Мы и наши маленькие волшебники» идеально сыграл: его участниками стали сотни юных и взрослых прозаиков, в том числе слепоглухих (!). Эта идея чувствуется и в цикле рассказов о внуке и бабушке. Композиционно установка/приём считываются: рассказы с одной стороны увлекательны, с другой познавательны (хоть порой и дидактичны), в них есть толстовско-короленковская установка: «развлекая, развивай». Они выполняли эту роль, хотя в рамках детской/семейной литературы приём выглядел атавизмом прошлого. Художественная проза не сводится к семейному рассказу, — и последующие тексты Агачер это подтвердили; в ретроспективной книге «Шесть минут» особенно наглядно: новые рассказы лишены морализаторства, в них больше неоднозначных психологических ходов, небанальных решений, той необходимой недоговорённости, которая включает в процесс сотворчества и читателя.
Тем не менее, в рамках метода и его естественных ограничений, работали и прежние установки. В «Ромке…» семь рассказов — частично вымышленных, частично документальных. В одном из них Ромка с бабушкой отправляются в Капитолий Лансинга (столицы штата Мичиган), где мальчик общается с губернатором, и тот удивляется незамутнённой мудрости ребёнка. В другом Агачер обращается к теме дружбы, рассказывая историю мальчика-инвалида Дэна, для которого Ромка просит у огромного «Зеркального боба» в Миллениум-парке Чикаго друга, даже если тот «не такой, как все». И действительно, вскоре у Дэна появляется безногая собака. В рассказе о котах Сёмке и Симке бабушка переносит взаимоотношения животных на отношения людей, а говоря о любви и верности, вспоминает традиции царской России, когда её далёкий предок, подарив избраннице валентинку, остался верен ей до конца жизни. История «Кинозатеи» посвящена первым шагам YouTube-блогера Ромки. Через животных, героев его фильма, Агачер показывает: жизнь конечна, и хотя друзья/любимые могут уйти, важно оставаться им верным до конца.
В рассказе про отдых в Мексике, как и в «Любви и смерти на очарованном острове», фигурирует морская львица — на этот раз животное помогает вылечить усыновлённых детей местной жительницы. В «Часах Тота» передано восприятие мальчика: это весьма (Коркунов В. Ромка из рода кошачьих // Юность. URL: https://unost.org/texts/…koshachih) лиричная история, которая объясняет, как можно — и как просто! — видеть красоту. А в «Грустном телевизоре» Ромка жалеет выброшенную вещь, начинает от имени телевизора создавать контент в соцсетях, и его добрые дела доходят даже до Анджелины Джоли.
Книга «Шесть минут» стала не только сборником прозы, но и «учебником», в котором можно проследить творческий путь Софии Агачер, увидеть, с чего она начинала и к чему пришла, как обретала уверенность и получала признание. Порукой была непрекращающаяся работа над собой и текстами; погружение в литературный мир, где принцип «шести минут» тоже действует, но в ином регистре. Нас-журналистов учили писать каждый день, и даже если сегодня не твоя смена, важно оттачивать навык, создавая хотя бы заметки в смартфоне. Регулярные усилия, уверенность в своём деле приведут к результату, даже если в какой-то момент всё валится из рук. Главное быть открытым миру, впитывать знания/критику, растить литературу в себе, а не себя в литературе. Думаю, этой книгой, некоей дипломной работой, созданной за десятилетие упорного литературного труда, София Агачер сдала последний личный экзамен.
Владимир Коркунов
Поэт, критик, редактор. Родился в городе Кимры. Окончил МГУПИ и Литературный институт им. А. М. Горького. Кандидат филологических наук. Публиковался в журналах «Новое литературное обозрение», «Новый мир», «Волга», «Формаслов», «Знамя», «Воздух» и др. Автор нескольких сборников стихотворений и двух книг интервью.
София Агачер. ПОСЛЕДНИЙ ПРЫЖОК
Рассказ
Посвящается В. Ш.
В начале мая после снулой зимы с её бесконечными ледяными штормами, оттепелями, вечным колючим, вымораживающим всё живое ветром с озера Мичиган сразу наступило лето.
В Чикаго весны не бывает: очень холодно — мозги замерзают, студёно, морозно, бесчеловечно зябко… и вдруг — жара. Дети моментально переодеваются в шорты и майки, и кучи ноздреватого грязного снега в углах паркингов и скверов с недоверием таращатся на них.
Подмёрзшие листья и бутоны тюльпанов, нарциссов, ирисов и петуний распушились и гордо подняли свои головки на городских клумбах, делая вид, что растут тут давно, а не высажены уже в цветущем виде пару дней назад.
К концу рабочего дня деловой центр, или downtown, Чикаго с его разноцветными кубиками небоскрёбов начинает пустеть. Мужчины и женщины в деловых костюмах втягиваются в громадные стеклянные трубы железнодорожных станций Union и Ogilvie, откуда пригородные двухэтажные поезда или metra увозят их в комфортные зелёные пригороды с их одно- и двухэтажными домиками, безопасными отличными школами, громадными торговыми центрами, парками с живыми грациозными оленями, белками, зайцами и енотами.
В downtown тянутся его ночные обитатели: сгорбленные, неряшливые, в грязной одежде, лохматые личности с тележками, наполненными нехитрым скарбом. На их глянцевой чёрной коже и в стеклянных пуговицах-глазах отражаются огни уже опустевших деловых высоток и закрытых магазинов. Кто-то из них располагается на ночлег прямо на картоне разломанной коробки, другие натягивают тенты или импровизированные небольшие палатки, третьи закручиваются в одеяла, садясь прямо на тротуар, подпирая спинами решётки и жалюзи витрин.
Так деловой центр Чикаго делят между собой люди дня и ночи. Но многочисленные туристы и завсегдатаи вечерней жизни давно привыкли к этим человеко-теням, брезгливо обходят их стороной, спеша в мир развлечений.
Чикаго — не ночной город, как Нью-Йорк, Париж или Москва, и любители различных перформансов и вкусной еды к полуночи расходятся по своим безопасным домам и отелям. Ночные клубы заполняются шумной молодежью лишь в пятницу и субботу.
Randolf Street, названная в честь мистера Рэндольфа, первого прокурора США, яркой рекой огней ресторанов, отелей и театров протянулась почти от Chicago River до Michigan Avenue. Сегодня на ней часов с восьми вечера было особенно много дорогих больших и солидных машин. Их манила огромная огненная вертикаль, состоящая из букв слова Palace. Саdillac Palace Theatre примыкал к гостинице Allegro, хотя старожилы предпочитали называть её Bismark. В этом королевском отеле любили останавливаться звёзды кино, бокса и, особенно, знаменитые девушки из шоу Mudresling in Chicago. Об этих атлетках, сражающихся в грязи, и их похождениях ходило множество пикантных слухов.
Вот у входа в театр остановился золотой «мерс». Этим ювелирным чудом на колёсах, инкрустированным золотом и драгоценными камнями, в восьмидесятые годы прошлого века владел легендарный Мохаммед Али. Великий боксёр-тяжеловес всех времён многие годы жил и умер в своём роскошном особняке на юге Чикаго.
В «Чёрном мегаполисе города» — центре афроамериканской культуры — переплелись бокс Кассиуса Клея, ставшего впоследствии Мохаммедом Али, баскетбол Chicago Bulls, джаз Луи Армстронга, поэзия Гвендолин Брукс, рэп Чиф Кифа, Чикагский университет и его 89 Нобелевских лауреатов с одной стороны и насилие, перестрелки банд, наркомания — с другой.
Недалеко от великолепного дома экс-президента США Барака Обамы вытянулись улицы с покосившимися домиками, магазинчиками и заправочными станциями, с толстенными решётками на маленьких окошках, с горящими бочками и мальчишками, которые играют в футбол прямо на дорогах. Спорт для многих из них является одним из главных, а порой и единственным социальным лифтом в достойную жизнь. Особенно бокс.
Мальчишка становится напротив груши и бьёт, бьёт её годами, нарабатывая не только силу удара, баланс и крепость духа, но главное — приобретает опыт и рефлексы, позволяющие ему в доли секунды, быстрее мысли совершать действие.
Он «набивает» себе стержень, вокруг которого впоследствии вращается вся его жизнь.
Бокс — это не агрессивный и злой бой, а игра смелых, расчётливых, спокойных, сильных и уверенных в себе людей. Боксёры не качают мышцы весами, сила у них естественная. Противник обычно по глазам и ногам пытается предугадать следующий рывок своего партнёра. У профи глаза не выражают ничего. Главное — скорость удара, которая идёт не столько от бедра, сколько от крепкого внутреннего стержня. Бойцы-легковесы, или мухачи, — особая каста. Мышц у них почти не видно, но своим молниеносным хуком они могут уложить почти любого качка.
Поединок — это состязание рефлексов. В нём имеет значение только личный опыт, наработанный за годы тренировок и боёв.
Мальчишки растут, тренируются, вступают в боксёрские клубы, но лишь немногие из них доходят до Чемпионата США среди боксёров-любителей «Золотые перчатки». А оттуда прямой путь в профессионалы, к боям по двенадцать раундов, полным залам Лас-Вегаса, Чикаго и Нью-Йорка, славе, травмам и к жизни с бесконечным преодолением себя и испытанием удачи. Смерть на ринге среди профессиональных боксёров — это прерогатива скорее кино, чем реальности. Профи знают и уважают друг друга, чётко соблюдают правила игры и зрелищности шоу.
Плавно открылась водительская дверь золотого Mercedes, и показался длинный белый лакированный ботфорт, потом второй, выплыла пара стройных женских ног, и высокая блондинка-водитель в золотистой фуражке и красном форменном платье с золотыми пуговицами выпорхнула на проезжую часть. С грацией белой кошки она обошла авто и распахнула заднюю дверь для пассажира.
Из машины показалась трость с золотым набалдашником, а за ней — седая курчавая голова, принадлежащая невысокому, худенькому старичку-афроамериканцу в чёрных брюках и длинном парчовом пиджаке с меховым воротником. На груди его висела платиновая цепь с палец толщиной и кулон в виде двух боксёрских перчаток, инкрустированных бриллиантами. Это был один из многократных победителей Чемпионата «Золотые перчатки».
Одновременно с ним из автомобиля вытекли две красавицы девушки-мулатки из команды шоу Mudresling.
Вместе с пассажиром они двинулись сквозь толпу фанатов ко входу в Саdillac Theatre.
Место отъехавшего «мерса» занял не менее экзотический белый Alfa Romeo Spider 1970 года выпуска, из которого легко выпрыгнул щуплый седой человек с такими же на груди цепью и кулоном в виде перчаток.
Внушительная вереница из Rolls-Royce, Aston Martin, Ferrari, Bugatti, Mercedes и BMW растянулась почти на километр вдоль Randolf Street. Машины останавливались под огнями театра, высаживая в основном мужчин солидного возраста: щуплых и накачанных, невысоких и гигантов, двигающихся легко, подпрыгивающих при ходьбе или тяжело опиравшихся на трость. И у всех на груди была драгоценная цепь с двумя перчатками. Чаще всего их сопровождали молодые красивые женщины.
На громадной афише у входа было написано: «Комитет Национальной федерации любительского спорта США и Американская ассоциация „Золотые перчатки“ проводят бои среди ветеранов Чемпионата».
В программе значилось пять боёв. В четырёх из них принимали участие победители турнира разных лет в лёгком весе, в возрастной категории от 60 до 70 лет. Мухачи дольше сохраняли хорошую спортивную форму, чем тяжеловесы. Оно и понятно: столкновение с «танком» всегда сопровождается травмами, чаще всего микрокровоизлияниями в мозг спортсмена, вызывая со временем неизлечимые болезни.
Тяжеловесы зарабатывают намного больше легковесов, но и сражаются на ринге реже. Но это всё о профессионалах. Многие из обладателей «Золотых перчаток» так и не уходят в профи и боксируют не за деньги, а ради «кайфа боя», как они любят повторять.
В любом бойцовском шоу самый важный — финальный поединок. В первых схватках на ринге принимают участие менее именитые боксёры. И лишь на последний бой выходят те, ради которых и съезжается основная публика.
Попадая внутрь Саdillac Palace Theatre, зрители как будто переносятся в семнадцатый век, во времена «короля-солнца», в блистательные роскошные дворцы Фонтенбло или Версаля. Внутренние интерьеры театра выполнены в стиле французского барокко.
Но сегодня здесь сошлись эпохи! В огромных зеркалах, отделанных золотом, многократно отражались «голограммы» боксёров-чемпионов разных лет. Они светились белоснежными фарфоровыми улыбками и гордо держали высоко над головой пояса победителей «Золотых перчаток». С потолка фойе свешивались полотнища с изображением двух красных боксёрских перчаток.
В театре, где постоянно шли бродвейские мюзиклы «Mamma Mia!», «Shrek», «Cats», «Lion King», музыку и песни из которых растащили по всему свету, произошла полная трансформация пространства.
В партере был установлен ринг, а красные бархатные кресла для публики переместились на сцену и остались в амфитеатре, ложах и на балконах первого и второго ярусов. В американских театрах, в отличие от русских и европейских, нет центральных или императорских лож. Логично: нет монархов — нет и лож для них. Да и сами театры совсем иные.
Высокие эффектные блондинки с голубыми глазами, мулатки с зелёными, азиатки с карими и афроамериканки, как будто выточенные из обсидиана; все скорее раздетые, чем одетые, затянутые в платья-сетки, под которыми угадывались изгибы женского тела, разносили программы боёв и принимали ставки для тотализатора.
Какой боксёрский турнир без тотализатора? И дело даже не в том, кто будет платить за всё это великолепие. А в том, что тотализатор не только добавляет азарта поединку, но и является такой же неотъемлемой частью бокса, как ринг, рефери, гонг и красивые женщины.
Удача любит прекрасных дам и деньги! А для бойца она не менее важна, чем скорость и сила его удара.
В программе было заявлено пять боёв по три раунда. Ведь сегодня сражались ветераны.
Публика на таких шоу разношёрстная, обожающая азарт боя и игры. Многие знают друг друга, здороваются, обнимаются, шутя стукаются кулаками с утолщёнными суставами, а порой и с разбитыми костяшками пальцев. Стеклянные глаза, бритые головы, приплюснутые, не раз сломанные носы и золотые цепи с медальонами в виде перчаток. Кто-то с кем-то тренировался в одном боксёрском клубе, другие встречались на ринге или на таких шоу. Все эти брутальные «красавцы» были знакомы с боксом и тотализатором не понаслышке. Их сопровождали молодые и эффектные женщины с ярким макияжем — те, которых возбуждают сильные мужские тела, агрессия боя и деньги.
Зрители заполняли зал, громко смеялись, разговаривали, целовались, делали ставки. Шум и гам стоял невообразимый. Трещотки, рожки, хлопушки. Репортёры снимали селебрити, брали у них интервью и автографы. Кто-то заказывал еду или пил спиртное. Под громкую музыку танцевали девочки из группы поддержки. Клоуны смешили публику.
Вавилонское столпотворение! Публику заводили перед боем, как часы, всё туже и туже закручивая пружину эмоций. Зал дрожал и вибрировал. Гонг!.. И пружина выстреливала шквалом человеческих эмоций, заливающих ринг. И ради них бойцы готовы на всё — даже ценой своей жизни и здоровья!
Зачастую во время боя начиналась потасовка среди зрителей, не менее зрелищная, чем поединок. Пороховая бочка! Одна искра — и бах!
Возможно, поэтому никто из зрителей и не сдавал верхнюю одежду в гардероб. Располагались прямо на шубах, пальто, куртках или бросали их на перила балконов, пустые кресла, на пол. Нам, европейцам, этого не понять — иная культура!
Наконец-то ринг-энансэр в чёрном таксидо громко начал представлять участников первого поединка: «В красном углу выступает двухкратный чемпион…»
Сегодня заявлено пять боёв. В первых четырёх возраст ветеранов колебался между шестьюдесятью и семьюдесятью годами. Всё это были прославленные неоднократные чемпионы, проведшие под сотню удачных боёв, большинство из которых закончились нокаутами.
Какую же нужно иметь волю, спортивную дисциплину и жажду жизни, чтобы выходить на ринг в семьдесят лет, побеждать и доказывать своё мастерство перед сотнями зрителей, многие из которых сами профи!
Но все ждали финального боя, которому спортивные репортёры дали название «Последний прыжок». В нём должны были сойтись Виктор Гор и Хью Холли.
Это был поединок мечты! Вершина, которой не достиг ещё ни один боксёр в мире!
Сегодня в этом перформанс-центре собрались десятки учеников Виктора и Хью, их близкие друзья и родные.
Ведущие телевизионные компании и информационные агентства мира вели прямую трансляцию с этих боёв ветеранов. Все стремились запечатлеть невиданные рекорды, достойные книги Гиннеса!
Энансэры — актёры в смокингах и бабочках — объявили: «В красном углу выступает двухкратный чемпион „Золотых перчаток“ из Канзас-Сити, вес 61 кг, провёл 80 боёв, в 52-х победил нокаутом, в 12 по очкам. Возраст 62 года».
Заиграла бравурная заводящая музыка, и невысокий худощавый атлет с седым ёршиком волос на голове, одетый в красный халат, в сопровождении врача, тренера, его помощников, или «угловых», под крики и аплодисменты публики легко проскользнул между канатами ринга и занял угол своего цвета…
Ринг-энансэр продолжил объявлять второго бойца, но внимание репортёров и публики привлекал не предстоящий бой, а гости, собравшиеся, чтобы увидеть финальный поединок и цифры тотализатора, уже достигшие астрономических значений.
На первом ряду у синего угла ринга расположились ученики Виктора Гора, официально намного более титулованные, чем их учитель. Они приехали сюда из разных стран не только чтобы поддержать «отца» в его последнем бою, но и чтобы засвидетельствовать результаты легендарного пари.
Пари заключили в шутку, когда пятидесятивосьмилетний Виктор в последний раз завоевал титул чемпиона мира в своей возрастной группе, отправив в нокаут сорокавосьмилетнего Ричарда Уайта.
И тогда, после боя, когда все поражались феномену спортивного долголетия «белой молнии» и сокрушались, что Виктору пора на заслуженный, исключительно тренерский дембель, он, разгорячённый, предложил Ричарду пари на миллион долларов, суть которого заключалась в том, что Гор будет выходить на честный бой каждые десять лет и побеждать своего противника нокаутом. Последний бой состоится, когда ему исполнится сто лет! Обязательства по пари в случае смерти одного из участников спора переходили к их наследникам.
Бойцы под смех, аплодисменты и щелчки фотокамер ударили по рукам. Прошло сорок два года…
Ричард Уайт в свои 90 лет тяжело болел, сидел в инвалидном кресле, с кислородной маской на лице. Голова и кисти рук дрожали. Болезнь Паркинсона, одна из наиболее часто встречающихся боксёрских хворей, сделала его полным инвалидом.
Виктор же был активен, энергичен, тренировался сам и вёл занятия в собственной школе бокса. Этот среднего роста человек с ёжиком седых волос на голове, стальными глазами и непропорционально длинными руками, состоящий исключительно из костей и жил, походил на гигантского кузнечика. Сходство с этим насекомым возникало ещё и из-за исключительной прыгучести Виктора. Если он видел прямую линию, то обязательно шёл подпрыгивая, а то и делал сальто или колесо. Причём это могло произойти на улице, в магазине или на пешеходном переходе.
О его невероятных прыжках слагались легенды: он прыгал за борт почти всех известных круизных лайнеров.
Когда-то капитан корабля, сам в прошлом известный боксёр, однажды спросил его: «Зачем ты прыгаешь с верхней палубы? Почти в ста процентах случаев это верная смерть!!!»
Тогда только что выловленный из воды, мокрый, но с горящими глазами Виктор ответил: «Понимаешь, друг, когда я стою на борту лайнера и вижу, как внизу в десяти метрах плещется вода, я испытываю кайф!!! Непреодолимая сила поднимает меня, и я прыгаю вниз, делая сальто назад. И совладать или контролировать эту силу — жажду прыжка — я не могу!»
Он заплатил за эти прыжки гигантскую сумму штрафов. И в конце концов ему перестали продавать билеты на круизы.
Однажды Виктор спустился с восьмого этажа, перепрыгивая с балкона на балкон. Прыжок означал для него нечто большее, чем простое преодоление физической преграды; скорее, это был способ найти выход из любого затруднительного положения. Прежде чем сделать тот или иной шаг в жизни, он совершал прыжок. И чем безвыходнее ситуация, тем безумней был прыжок.
Вот он на фото после очередной победы — в момент прыжка, в его поднятых руках широкий пояс чемпиона мира по боксу.
Глядя на этого человека в чёрном трико и синих боксёрских трусах и майке, невозможно определить его возраст. Как-то один журналист опубликовал несколько его фото на ринге и предложил читателям определить, сколько боксёру лет.
Жена Виктора шутила, что лет с семидесяти он спит в холодильнике и времени для него не существует.
Виктор выходил на ринг каждое десятилетие и одерживал победу нокаутом в семьдесят, восемьдесят и девяносто.
В мире бокса эти поединки стали недостижимой вершиной! Билеты на бои по баснословным ценам раскупались за год вперёд. Букмекеры делали на них состояния. Самым сложным для организаторов боёв было найти противников для Виктора. Вначале младше его на десять лет, потом на пятнадцать, и сегодня второму бойцу — Хью Холли, наполовину индейцу из племени семинолов — было семьдесят восемь, что само по себе величайшая редкость и заслуживает восхищения.
Как мало мы знаем о человеческом мозге и мотивациях в жизни человека! Возможно, Виктор и Ричард дошли до невероятно преклонного возраста лишь потому, что случилось это шуточное пари, ставшее их главным жизненным заданием.
Только одному пришлось тянуть до девяноста лет с помощью чудес современной медицины, и он существовал в инвалидном кресле, а второй сражался более сорока лет, выходил на ринг и побеждал. Вот и сегодня, через несколько минут столетний Виктор должен был появиться в зале.
Дух побеждал тело! Многие бы поспорили с этим выражением, но, думаю, они просто не знакомы с подлинным Духом!
У Виктора было любимое пожелание друзьям: «Мудрость и опыт приводят к победе; я желаю, чтобы вы тащились и балдели от счастья внутри себя и вокруг нас! Выстраивайте себя, созидая свой внутренний прыжок».
Боксёры в синем и красном халатах появились в боковых проходах театра, каждый в окружении своей свиты.
Зрители вскочили, и зал захлебнулся аплодисментами! Два великих бойца, победивших бренное человеческое тело, шли на свой последний поединок!
Их ставки больше, чем жизнь!
Виктор Гор двигался стремительно, своей привычной прыгающей походкой. Руки, уже затянутые в перчатки, подняты вверх, приветствуя болельщиков и друзей. На неподвижном лице, как нарисованные на холсте, белели два ряда белоснежных зубов — вершина зубоврачебного искусства.
Хью Холли шёл медленно, уверенно, вразвалочку — на полголовы выше противника и шире в плечах. И побед за ним числилось не меньше.
Бойцы почти одновременно оттянули канаты и оказались каждый в своём углу ринга.
Зрители замерли, в зале повисла настолько невиданная для боксёрских поединков тишина, что, казалось, слышны даже дыхание и разговоры бойцов со своими тренерами. Звуки воды при питье из бутылок в театре с прекрасной акустикой походили на удары гонга «к бою».
Ринг-энансэр, поправив свой галстук-бабочку и набрав полную грудь воздуха, торжественно, как будто объявляя сообщение чрезвычайной для всего человечества важности, пробасил:
— В пятом, последнем бою в красном углу сражается Хью Холли из индейской резервации Биг-Сайпресс, Флорида, трёхкратный чемпион Национального турнира США «Золотые перчатки», чемпион мира, вес 62 килограмма, провёл 86 боёв, в 54-х победил нокаутом, в 21-м — по очкам. Возраст 78 лет.
В синем углу сражается Виктор Гор из Чикаго — трёхкратный чемпион Национального турнира США «Золотые перчатки», двухкратный чемпион мира, вес 61 килограмм, провёл 92 боя, в 64-х победил нокаутом, в 18-ти — по очкам. Возраст… (пауза)… вчера исполнилось… (пауза)… сто лет!!!
Замороженный тишиной зал взорвался аплодисментами, криками, звуками труб, трещоток, свистом. Шум стоял в десятки раз хлеще, чем какофония джунглей, просыпающихся на рассвете под рёв слонов.
Бойцы сбросили свои халаты. Оба одеты в чёрное трико, полностью закрывающее руки и ноги, и традиционные трусы и майки красного и синего цветов. Судья проверил у каждого перчатки, внимательно посмотрел прямо в глаза и вызвал на середину ринга.
Рефери, седовласый и коротко стриженый, одетый в белоснежные брюки, рубашку с галстуком-бабочкой и перчатки, лет шестидесяти с небольшим. Судить этот бой мог только опытный и уважаемый в мире бокса человек.
Боксёры поприветствовали друг друга, стукнувшись перчатками, и судья произнёс:
— Я надеюсь на честный бой, ниже пояса не бить. Когда я говорю «стоп», остановиться, слушать мои команды на ринге.
Бойцы вернулись в свои углы, ассистенты вставили им капы. Последние напутствия, наставления, подбадривающие похлопывания.
У Виктора скорость рефлексов выше, чем у любого другого нокаутёра. Природный талант! Феноменально сильный и короткий удар. Но — возраст! Сто лет! Дожить до них — уже чудо. А здесь ещё выход на ринг против бойца моложе на 22 года!
Когда его спрашивали:
— Как вы понимаете, когда и куда бить?
— Я не знаю, я чувствую! — отвечал он.
Он бил, разворачивался, не оглядываясь, уверенно шёл в свой угол, зная, что отправил противника в нокаут. Стоял, опираясь на канаты, и спокойно ждал звука гонга. От его удара не было спасения… много лет тому назад.
Хью Холли — знаменитейший боец и отличный тренер, воспитавший не одного чемпиона мира. Сименолы считали его национальным героем. В его родной резервации Биг-Сайпресс на юге Флориды, недалеко от озера Окичоби, Хью основал собственную школу бокса, куда везли талантливых индейских мальчишек со всей Северной и Южной Америки. Молниеносный удар, помноженный на отвагу сына народа сименолов, не сдавшегося и не покорённого армией США, сделал из него выдающегося бойца в лёгком весе.
— У боксёра, как у хорошего солдата, не разум — у него рефлексы, которые срабатывают за доли секунды, намного быстрее любой мысли, — учил он своих мальчишек.
Гонг!!! Бой начался!!!
Сошлись две легенды, два чуда! Начался поединок, которого не может быть никогда, потому что не может быть никогда…
Виктор боксировал в классической стойке ортодокс.
Левой рукой легко удерживал противника на дистанции, препятствуя его движению вперед. Джеб его был идеален. Правой рукой он держался за грудь, казалось, что ему не хватает воздуха. Хью в этом увидел слабость противника и резко пошёл вперёд на удар, но не справа, а слева, поскольку одинаково прекрасно боксировал обеими руками. Виктор резко отступил вправо… подпрыгнул, словно ему опять двадцать лет… и в прыжке нанёс противнику нокаутирующий удар…
Это произошло на 2 минуте 29 секунде первого раунда!
Хью упал, судья склонился над ним и начал свой отсчёт:
— Раз, два, три, четыре, пять…
Поверженный боец медленно открыл глаза, с трудом повернул голову и встал на колени, отказавшись от помощи рефери. К нему подбежали врач и тренер. Помогли подняться.
Бой был остановлен.
Судья взял обоих боксёров за руки и резко вскинул руку Виктора вверх.
И тогда победитель взмахнул руками, как крыльями, и — подпрыгнул! Он знал, что это его «последний прыжок».
— Дзин-дон… дзин-дон… мур-мур… — звонко и весело верещал телефон, пританцовывая на тумбочке.
Виктор открыл глаза, привычно потянулся, сел в кровати, надел быстрым движением майку, шорты, кроссовки и выскочил из дома на утреннюю пробежку.
Соловей очаровывал самочку своими серенадами. Магнолия из корявой старухи превратилась в эффектную жемчужно-розовую красавицу, покрытую сотнями бабочек-лепестков.
Утро, весна, преображение.
Виктор начал привычную десятикилометровую пробежку. Сегодня, вспоминая свой ночной сон, он улыбался и бежал медленнее обычного.
До «последнего прыжка» ему оставалось 28 лет.
Апрель – май, 2025 г.
София Агачер
Родилась в Гомеле в семье врачей. Окончила с отличием Минский медицинский институт, аспирантуру медицинского института им. И. М. Сеченова, защитила диссертацию по специальности «анестезиология-реаниматология». Занималась врачебной, научной и предпринимательской деятельностью. Член Союза писателей России. Живёт в Москве и Чикаго. Автор пяти книг, многочисленных рассказов, пьес и сценариев. Публиковалась в «Литературной газете», «Независимой газете», «Классном журнале»; в журналах «Юность», «Роман-газета», «Аврора», «Дон», «Книжная индустрия», «Север», «Двуречье»; на электронных порталах «Ревизор», «45-я параллель», «Топос», «ДрамТеатр», «Вторник», «Клаузура», «Литературная Россия», «Литеrrатура», «Пампасы». Лауреат Национальной литературной премии имени Даниила Гранина.
