Первое, что отмечаешь, читая книгу, – автор владеет своим текстом. Размер и рифмы кажутся не приёмами ремесла, но естественным строем речи. Игорь Куницын чуждается резких движений, перебоев ритма, вычурных рифм, нарочитой образности.
Казалось бы, при таком подходе легко впасть в банальность, но, во-первых, не легче, чем при самом разнузданном стиле, самой искусственной и надуманной поэтике, а, во-вторых Куницын – не впадает.
Чего вовсе нет в книге, так это архаизации и стилизации. Чем хороши классические формы – они всегда актуальны и новы, новы той новизной, которая обусловлена не своевольным умыслом автора, но естественным течением жизни, развитием языка.
Лексика книги выверенная, умеренная, как говорил Цицерон: «Пуще всего избегай неизвестного слова».
И я бы загнал та-та-та-та коней
в погоне за Пушкиным, но
пора возвращаться к реальности дней,
в которых мне жить суждено.
За стихами Куницына постоянным рефреном мне чудятся слова Георгия Иванова: «Александр Сергеевич, я без вас скучаю». И вообще многие стихи в книге представляют из себя реплики из чуть ироничного с обеих сторон диалога Куницына с русской поэзией Золотого века. Кажется, ещё чуть-чуть и начнётся хлестаковское: «С Пушкиным на дружеской ноге… Большой оригинал!», но чего-чего, а такта Куницыну всегда хватает, Пушкин – вот он почти в каждом стихотворении, а Хлестакова нет, как нет. Но это иногда обидно…
Часто вместо Пушкина в диалог включается Лермонтов:
Ночь выходит одна на дорогу.
А в другом стихотворении продолжение – звезда со звездою говорит:
Выходишь ночью из подъезда
зимой при минус двадцати –
мерцают звёзды, словно звезды
в потёмках Млечного пути.
Я иногда ворчу на издателей, которые заставляют ёфицировать (ужасное слово) тексты, но читая такие строфы, понимаешь, что вся эта морока с расстановкой точек над буквами может быть оправданной. А кроме диалога с Золотым веком русской поэзии в книге присутствует в качестве собеседника и Золотой век советского кинематографа.
Это книга очень местных и повсеместных стихов. С одной стороны, всё локализовано в Подмосковье, в южном Подмосковье (даже не забыто такое милое и давно не слышанное мною слово «подмосквички»), с другой стороны… Ну что тут перечислять? – и так всё понятно, тот, кто знает латынь лучше меня, пусть подскажет, чем заменить urbi et orbi, чтобы новая фраза означала: «пригороду и миру»
Не знаю, как бывает так,
что вот стихи собою сами
становятся (лови лайфхак
поэт дрожащими руками)любимыми. Не знаю как,
но вот становятся, однако,
и застилают светом мрак
и отделяют свет от мрака.
Какие простые, даже нарочито простенькие строчки, с повторениями, уверениями, что автор не знает, ничего не знает, и даже смешное слово «лайфхак» пригодилось, чтобы ни в коем случае не настроилось стихотворение на серьёзный лад, а всё потому, что две последние строчки слишком важны для понимания поэзии. Так что читателя надо к ним хорошенько подготовить.
Не тем же ли огнём и светом занят ночной смотритель фонарей, который то ли несёт сумку со светом, то ли берёт свет из сумки автора, поэта…
Простейшие онтологические вопросы о соотношении света и мрака ставятся Куницыным не только не в одном стихотворении. Ставятся просто и всерьёз. Без попыток дать ответ или каламбуров в стиле Коровьева-Фагота.
не спасая тебя от тоски,
но мешая проспать до конечной.
Это о докучных соседях в электричке или о людях вообще, о людях, которые своими гомоном и толчеёй заставляют нас как-то жить, шевелиться или хотя бы созерцать, вместо того, чтобы тихо-спокойно проспать до самой смерти.
Все стихи о саде, о деревьях неизбежно напоминают о Роберте Фросте, но у Фроста сквозь спокойствие чувствуется нарастающий ужас бытия, а у Куницына – принятие? Не думаю.
Я цветок за город каждый раз
увозя, обратно привозил.
А вот что пишет о той же поре года о предзимье Фрост:
Душою, мой сад, я останусь с тобой…
И вместе с тобою в ночи ледяной
Я стану срастаться с земной глубиной,
Твою повторяя судьбу и дорогу.
Всё прочее мы предоставили Богу.
Фрост отказывается от попыток защитить самое дорогое для себя, он связывает с садом свою судьбу, но понимает, что заботу о нём надо предоставить Богу. Куницын же спасает цветок, который, по всей видимости, не так уж важен для него, а может, и просто надоел.
Мне возразят, есть же разница между садовым растением и комнатным цветком?
Но во всяком случае, с этой книгой можно пережить зиму. А там весна, апофеоз…
«Нет худа без добра» – царапал Старший Плиний
истории слова. Но – «Истина в вине»
«Нет худа без добра» Не помню у Плиния таких слов, но возможно это такой вольный перевод фразы «Нет такой плохой книги, из которой нельзя было бы извлечь пользы».
Люблю читать свои стихи
ночному потолку.
Он не устанет слушать их,
не оборвёт строку,пока стоит кирпичный дом,
лишь редко по строфам
черкнёт нечаянно лучом
автомобильных фар
Обычные сюжеты и мотивы русской поэзии даются Куницыным в несколько сниженном тоне. Баллада Ходасевича и его же стихи про автомобиль, в свете фар которого всё исчезает – тексты по-настоящему страшные, отражаются, преображаются в строках Куницына и уже не пугают читателя.
И вянут не Семирамиды
сады, а так, опавший сад
на даче, повидавшей виды.
Но в том-то и прелесть поэзии, что сад, который хоть один раз сравнили с садом Семирамиды, пусть и в негативном ключе, уже никогда не станет прежним, на нём до самого последнего дня, до самых пепла и золы – тень великих ассирийских садов.
Книга учит жить в нестрашном, обставшем нас мире. Не идиллия, конечно, куда уж нам, но если выпить стопку самогона, да закурить «Беломор», то получается вполне сносное, выносимое бытие. Даже иногда уютно! И когда уже совсем обвыкаешься, устраиваешься поудобнее, приходит мысль, даже не мысль, а что-то менее важное, но не менее неотвязное: «А не сон ли всё это?». И тогда вспоминаешь название книги «Рыба-сон» и говоришь: «Э…!» А может, попали мы все в эту книгу, как Иона во чрево кита. Но с Ионой, в конце концов, всё хорошо, а с нами, с читателями? Ну, тут как кому повезёт.
Сколько снов упоминается в книге? Снов счастливых, снов лунатических, снов опавших листьев и снов как бы обычных. Как же! – обычных…
Когда понимаешь, что книга не просто так, а сновидческая, то перечитываешь её, только и делая, что удивляясь ранее незамеченным глубинам.
В священном для каждого русского пиита соннике Мартына Задеки говорится, что видеть морских рыб – к слезам, а речных – к прибыли. Странно, что глава халдейских мудрецов считает сновидцев такими опытными ихтиологами. В любом случае, очевидно, что всякий образ во сне абсолютно амбивалентен. Но рыба Куницына, скорее всего, речная, — ну подумайте сами, откуда в Подмосковье возьмутся морские рыбы.
Семантика же цветов, а рыба-сон впервые появляется в «Поэме цветов» способна свести с ума любого исследователя. Может, для того эта семантика и предназначена изначально.
Стихи не пишутся, они
стоят беззвучно в мутных водах.
Проходят в ожиданье дни,
недели, месяцы и годы.
И в этих водах плывёт та самая рыба-сон. И самый неважный, но неотвязный вопрос: она причина или следствие стихов?
Сон и вода в книге перетекают друг в друга.
Все персонажи сна являются тобой,
что для тебя огромная проблема…
И рыба-сон – тоже персонаж другого сна. Сна, который называется книга «Рыба-сон».
Дмитрий Аникин
BigЛит №6: Игорь Куницын. В ЭТОМ СТРАННОМ
