Улыбка Бунина

Ход мысли

Елена Черникова

Я наслаждался всем видом этого моложавого, лишь слегка седеющего человека, его стройной, спортивно-подтянутой фигурой, необыкновенно выразительным тонким лицом — «лицом римского патриция», как принято было говорить о нем, — освещенным блеском умных живых глаз и улыбкой, то юношески-насмешливой, то ласковой и доброй, его сильным и теплым, «играющим» голосом и совершенно лишенной интеллигентской вычурности, меткой, хваткой, яркой, остроумной речью, от которой, как говорил Л. Андреев, «ломит щеки».
Н. Я. Рощин (1896 – 1956), литератор

Почему Леониду Андрееву «ломило щёки» от речей Бунина? Спросим. «Ох, Ванюша, — отвечал он, — когда я с тобой, у меня щёки ломит от смеха».

Мне хочется послушать! – и пусть ломит щёки. Я потерплю. Щёколомные шутки любимого.

* * *

«Ему покоряются лица, конструкции, тела, машины. Он знает, что образует улыбку; он может расположить ее на стене, в глубине сада; он распутывает и свивает струи воды, языки пламени…»

Об улыбке на стене – великий французский поэт Поль Валери о Леонардо да Винчи. Что образует улыбку. Что же? Мы редко задумываемся об улыбке, пока не удивимся, например, некоему несоответствию мимики событию. Либо протезирование подтолкнёт к финансово-эстетическому раздумью, в обыденности не возникающему.

Радикально грустное черепно-челюстное мероприятие (виниры либо вставление в дёсны красивеньких изделий) – бывает важно для обложки ввиду профессии. Вызвездило тебя – улыбайся, показывай доход. Постановочные улыбки на фото, ныне дежурное блюдо, прилетевшее в российскую традицию из-за океана, знаменуют успешность. Способен улыбаться? Есть чему радоваться? Зубки голливудские бело-голубые? Тогда ты молодец, ты свой, а мы до слёз твои, поскольку разделяем твоё влечение к счастью, то есть лидерству и успеху. Подобная пошлость, естественно, претила бы Бунину. Претит. И реклама в годы его молодости – на фоне промышленного подъёма – уже цвела счастливым идиотизмом, когда обладание каким-нибудь ароматным мылом от плоскостопия делает лицо покупателя незабываемым.

Сосед мой по Воронежу родился на Большой Дворянской улице, дом 1. Википедия врёт, по обыкновению своему, что номер 3. Нет, дом был номер 1, и у плавающей нумерации домов есть история. Я родилась на соседней улице, девочкой гуляла близ бунинской микрородины, откуда и докладываю: на месте дома номер 1 уже в моём детстве стояла бетонно-стеклянная башня – научно-исследовательская контора. На стене была скупая дощечка с аскетичной надписью: на этом месте стояло здание, где родился… Я не оговорилась: здание. Башня так убедительно стоит, что никаким способом не подтащить к ней туристов – дескать, в этом двенадцатиэтажном[1] домике родился Бунин. А хочется. Посему туристов тянут к другому домику, низкорослому, но старообразному, и туристы в умилении покидают пределы, полные чувств. Для усиления их чувств и надёжности турбизнеса врака вписана в Википедию. Ну да там и Варвара Пащенко названа женой, а действительная жена Анна Цакни, мать его сына, даже не упомянута. Пошутим не без грусти: вдруг кто велик – назначай мемуаристов списком и заверяй нотариально, иначе тебе вспомнят ужо! а поздно.  

Снимки Бунина в разных его возрастах всем говорят о суровости вплоть до надменности. Смотрим: запечатлённый образ монотонно красив – и с бородкой, и без бородки, но взгляд, взгляд – зачем это занудство! – спрашивала я у возлюбленного моего всю свою жизнь. Ведь другой человек, не вот этот портретный сноб! Я же знаю!  С детства знаю, что Бунин и в прозе, и в стихах тоже может, как Леонардо, говоря волшебными словами Валери, расположить улыбку мира где угодно: на небе, на плечах, на стене. У мага Ивана Алексеевича за невесомой стеной жизни словно дежурит чеширский кот. Воздушная стена природы ему сама улыбается, как в стихотворении 1901 года. Финальные строфы:

Не налюбуюсь, как сквозят
Деревья в лоне небосклона,
И сладко слушать у балкона,
Как снегири в кустах звенят.

Нет, не пейзаж влечет меня,
Не краски жадный взор подметит,
А то, что в этих красках светит:
Любовь и радость бытия.

Строчкой «Любовь и радость бытия» в 1982 году я назвала свою дипломную работу в Литинституте. А в 2025 году – свой юбилейный вечер в Москве. С ощущением солнечности Бунина я жила полвека, пока первостатейная случайность опять запустила меня в любимый огород – подумать об его принципиальной фотонеулыбчивости.            

В дипломе я рассматривала связи звуков и смыслов в поэзии Бунина. Я писала о любимом все пять литинститутских лет, я буквально жила с ним. Иногда дерзко фантазировала: зачем я родилась в Воронеже? Амбициозная версия: чтобы всю жизнь говорить, что мы с Иваном Алексеевичем соседи – с дистанцией всего в девяносто лет. Мне, в институт поступившей в семнадцать лет, вся русская словесность почему-то казалась солнечной, всё светилось любовью и радостью бытия. В полноте собственного бытия слушала я редкие записи бунинского голоса, любовалась каждой фразой, даже советовалась с Иваном Алексеевичем, когда у меня что-то не получалось по стилю или мысли: ни один писатель на свете не вызывает у меня таких острых, неподобающих рефлексов нескромности.  А что сложный характер? – да кто прост!

И вдруг – первая в моей жизни поездка в Орёл. Давно мечтала. И там я наконец увидела фотоулыбку Бунина. Впервые, весной 2025 года, в экспозиции музея. Посчастливилось мне удивиться. Добрые люди разъяснили. Оказалось: для фотоулыбки гению потребовались Нобелевская премия (1933), нобелевский банкет, две женщины сопровождения (жена и любовница) и одна посторонняя, из газеты, подошедшая к его столу на банкете. И наконец он улыбается, подняв голову и повернувшись корпусом к журналисту-женщине[2].

Да уж, квартальной премией такого не раззадоришь. Нужна как минимум нобелевка. Бунину, судя по всем фото, улыбнуться на фотокамеру специально – что хинину испить. Строг и сух. Как Андрей Белый выразился: «Желчный такой, сухопарый, как выпитый, с темно-зелеными пятнами около глаз, с заостренным и клювистым, как у стервятника, профилем, с прядью спадающей темных волос, с темно-русой испанской бородкой, с губами, едва дососавшими свой неизменный лимон».

Между кислым лимоном и горьким хинином и зажмуришься заметишь вкусовую разницу, но суть одна: мина счастья невозможна. (Я ещё не знала, читая мемуаристов, что им верить нельзя. Теперь знаю.)

…А какое, кстати, дело нам, читателям, обожающим бунинские сочинения, до его мимики, жестов и манер? Уже высказались от академиков до уборщиц все, что всем гениям чуть ли не положено быть, скажем так, неправильными в быту. В известной соцсети я проводила опрос об отношении публики к поведению гениев искусства и науки. Процентов девяносто пять респондентов единогласны, что «А хоть и мерзавцы!.. За гениальность можно простить всё». Заметим, что примеряясь к себе, нормальный обыватель считает хорошей жизнь, оформленную своевременно прозвонившими свадебными колоколами.

Так мерзавец или маг? Хмырь или солнышко? Впрочем, не мне судить, а, скорее, бесподобной Вере Николаевне. Мне кажется, что её, только её нежно-бетонные плечи могли вынести взрывчатого, гордого любвеобильного русского барина с «горестным умом». Её слова. А ещё правдолюбивый до желчности. Непримиримый и хрупкий наподобие алмаза. Но – «любовь и радость бытия» сказаны. Знал.

Когда я подросла, погрузилась в русскую историю и написала ряд прозаических сочинений, я обрела интерес к жизнеописаниям, и мне стало казаться, что в юности я с бунинской радостью бытия слегка погорячилась и что характер у меня примерно такой же приятный, как у моего воронежского соседа.  

Поясню о нашем приятном воронежском характере[3]. Реинкарнационные приключения.

Дружа с Чеховым, Бунин тем не менее в своих «Автобиографических заметках» возмутился – постфактум – примечательной ботанической неточностью:

«…Вопреки Чехову, нигде не было в России садов сплошь вишневых: в помещичьих садах бывали только части садов, иногда даже очень пространные, где росли вишни, и нигде эти части не могли быть, опять-таки вопреки Чехову, как раз возле господского дома, и ничего чудесного не было и нет в вишневых деревьях, совсем некрасивых, как известно, корявых, с мелкой листвой, с мелкими цветочками в пору цветения (вовсе непохожими на то, что так крупно, роскошно цветет как раз под самыми окнами господского дома в Художественном театре)».

Я такая же зараза. Истинствовать о правде меня разбирает всегда, когда что-то чему-то не соответствует. Бунин разве не знал, что вишнёвый сад – образ? Конечно, знал. Но вот не было в России садов сплошь вишнёвых – значит не было.

Я думала: он постоянно выправляет текст и жизнь под истину. А истину под жизнь не выправляет; он, будучи магом, знает, что там за несоответствия по головке не погладят. Любовь? Маги знают о радости бытия поболее, чем улыбчивые читательницы, в рюшечках на всех местах. Всякий, кто у Бунина в прозе осмелится влюбиться, непременно окажется на кладбище до сроку старости.  Знаменитая финальная сцена «Митиной любви»: «…он нашарил и отодвинул ящик ночного столика, поймал холодный и тяжелый ком револьвера и, глубоко и радостно вздохнув, раскрыл рот и с силой, с наслаждением выстрелил». Что характерно.

Все знают, что и сам лично, влюбившись, он без церемоний чуть не сживает со свету тех, кто подвернётся под руку, включая себя самого. Чудовищные муки, причинённые Вере Николаевне многолетней совместной их жизнью с Галиной Кузнецовой, обескураживают (но не обывателя, для которого гению всё простительно). Они давно обескураживают меня. Эманации горя, исходившие от Веры Николаевны, не пробивали брони? А как он защищался? Страстью к Кузнецовой? Эпатажное бисексуальное поведение Кузнецовой по завершении совместной жизни с Буниными умножает муки всех участников, чуть не убивая режиссёра, но как он не разглядел будущего? Он, автор «Тёмных аллей». Ведь возврат неизбежен, и чем талантливее выражено нечто, тем вернее оно вернётся – прямо в жизнь автора. Маги знают. Одновременно я удивлялась кровожадным издателям, выпускающим томики о последней любви гения, и журналистам с их романом века, имея в виду Ивана Алексеевича и Галину, а также о великом смирении Веры Николаевны. Борзописцы, я понимаю, плывут в потоке глянцевой прессы с историями любви наперевес, в которых обязательно слёзо- и кровопролитие в тех или иных объёмах.

Моё предисловие к улыбке Бунина – для меня более загадочной, чем улыбка Джоконды, – может занять библиотечную полку, но пора и честь знать. Поставим вопрос, а дальше – ход мысли: так я обозначила жанр данного эссе.

* * *

Изучая улыбку и её место (sic!) в мировой культуре, смех, комизм и в целом мимику, понимаешь с первых тактов, что помимо характера и судьбы в улыбке запечатана политика, религия, философия, педагогика, нация и так далее. В христианской литературенаходим непримиримый взгляд на мимические выходки секулярного сознания. В романе «Имя розы» Умберто Эко тема дьяволичности смеха – красной нитью.

А вот, например, пишет не романист, а святой: «Есть люди, которые настолько высоко поднимают верхнюю губу или же позволяют нижней провисать так сильно, что из зубы почти полностью видны. Это совершенно противоречит приличиям, запрещающим выставлять зубы напоказ, ведь природа дала нам губы именно для того, чтобы скрывать их».

Приведённое высказывание святого Жана-Батиста де ла Саля, при жизни – католического священника, педагога, основателя своей школы, наследием которого человечество пользуется по сей день, – вполне типично для служителей и воспитателей. В 1703 году Жан-Батист де ля Саль написал «Христианские правила приличия и вежливости», откуда взята цитата, и он, можно сказать, ещё мягко выразился, и я с ним не спорю и даже согласна. Не стоит скалиться, лыбиться, надо держать свои зубы при себе, ежели ты приличный человек.

Во всех культурах есть негласные – да и гласные – правила, касающиеся улыбок и тем более смеха. Физиологически смех и улыбка разные процессы, но не все различают их противоположность: ведь всё так близко – лицо, лицевые мускулы, реакции, коммуникация. Но смеющийся или хохочущий – не тот же, кто секунду назад был улыбающимся. Смех не следует за улыбкой непосредственно и необходимо. Рисуя улыбку, художник может сделать красивую картинку, а хохот на вид и слух малоэстетичен. Смех и готовность в любую секунду расхохотаться, особенно прилюдно, свидетельство низкого происхождения и ограниченного воспитания, либо это нервный тик или болезнь вроде «синдрома Петрушки». Не входя в детали, отметим, что взрыв хохота возможен, а взрыв улыбок – нет (разве что как стилистический приём в пародии).

Улыбка и смех остаются большой темой для исследования; несмотря на относительное обилие опубликованных материалов, предметы чистой радости либо объекты сатирического высмеивания в истории меняются, а связи между событием и реакцией человека перестраиваются. Было смешно или забавно – стало грустно и безвкусно. И наоборот. Чуковский в книге «Живой как жизнь» прекрасно вышучивает забубённых революционеров с их ухарскими «матерЯми», «договорАми», а прошли годы – и вполне трезвые лингвисты, опираясь на живость языка, чуть не утвердили слово «звОнит» как нормативное. Трудно сказать, над чем будет смеяться антропоморфный робот, когда научится выявлять и ощущать комическое в национальных культурах. А он научится.

Сохранились артефакты, декодировать смысл которых невозможно без искусствоведческой подготовки. Например: «Почти у всех архаических статуй лицо озаряет улыбка, совершенно не зависящая от ситуации, которую изображает статуя, а иногда и наперекор всякой логике блуждающая на лице смертельно раненного, глубоко огорченного или озлобленного» – так о древнегреческих изваяниях писал в советское время Борис Виппер, историк искусства, специалист наивысшей категории. Архаическая улыбка кор (одетых девушек) и куросов – обнажённых древнегреческих атлетов – родилась не из психологических соображений скульптора, а из техники ваяния.  Смешно, а ведь несоответствие гримасы событийному фону вернулось: из Древней Греции перелетело, не целясь и не желая, в XX и XXI вв. Стало специализированным, выросло до приёма: хохот белозубых красоток в рекламе пасты, протезов и презервативов, а также безумная радость среднеклассников[4] при виде маргарина вкупе с упорным потреблением всевозможных лайхаков.  Громкоголосое счастье при получении скидки, распродажи, рассрочки – как ответ человека на хладнокровный маркетинг – неплохо рифмуется с актуальной философией «Будь собой: меняйся!»

Мне кажется, Бунин, бросив взгляд на революционные события и лица – главное, лица! – провидел разнуздание мимики, жестов, ударений. Он увидел крушение основ вкуса, а в обстановке тотальной катастрофы улыбаться – некомильфо.

* * *

Улыбка в русской культуре не имела и поныне не имеет общего с европейской, американской, африканской или японской. Слуга, улыбнувшийся в общении со своим господином, мог – в зависимости от ситуации, страны, века – лишиться места или здоровья. Современные продавцы-консультанты недолго продержались бы в числе живых, ошибись они формой вежливости в иные времена. За улыбку, применённую не в том месте не в то время, в старых русских городах и сёлах могли больно набить лицо, улыбнувшееся дежурно, то бишь неискренне.

Улыбка царственная, хозяйская, дозированная, выражающая несомненное превосходство, не родственна простецкой лыбе или грозно-надменному оскалу, заносчиво формируемому плебейской гордыней. Мимические мышцы растягиваются так или иначе ввиду побуждений. Чистым продуктом можно считать лишь улыбку младенца, ничего ещё не ведающего о социальной стратификации, коварстве, актёрстве, масках и приличиях. Вставая на ножки, ребёнок параллельно учится у старших, где, кому и почему можно улыбаться в зависимости от обстоятельства. Ввиду сказанного мной тезисно и вскользь замечу, что полное исследование улыбки Бунина должно включать диахронический подход. Мы должны знать подробности мимики, принятой в кругу воронежских дворян во второй половине XIX века – в свете круга их чтения, религиозного поведения, психического строя и типов реакций, передаваемых по фамилии. Подобное исследование трудно, но захватывающе. Почему оно важно? В каждом из четырёх предложенных направлений данной конференции[5] может появиться новый взгляд на вещи. Начиная с «поисков авторских смыслов». Школа прошлых лет выводила особенности творчества любого художника из его жизни. В составе этой плодоносной жизни учебник видел семью, микросоциум, макросоциум, в том числе эпоху, так или иначе называемую (например, модерн). По мнению обычного, нормального литературоведа следует опираться на уже подставленные костыли: воздействующее окружение и личная реактивность впечатлительного художника. Из всего, что характеризует поведение, обычно выбрасывают то, что кажется очевидным и не достойным исследования. К самым обычным и изучаемым в распоследнюю очередь относятся улыбка писателя, смех, слёзы. Никогда не пишут генограмму, поскольку не умеют её интерпретировать, а в действительности улыбка стягивает в узел всё и всех, включая внезапно выпрыгнувших прапрадедушек с их религиозностью, национальностью, социальным положением, типом поведения, цветом глаз и группой крови. Выводить талант из несчётных параметров как бы нельзя, ведь нечем измерить влияние невидимого, поэтому с лёгкостью необыкновенной измеряют влияние видимого, забывая о принципиальной неизмеримости влияния как параметра. Лауреат Нобелевской премии 1904 года И. Павлов обобщил этого реактивного человека в своей теории рефлексов, и ни один биолог ещё долго не мог даже пикнуть. За любые открытия, противоречащие рефлексам Павлова, в советское время можно было поплатиться свободой, поскольку подобные открытия меняли местами причины и следствия. Антипавловские открытия (например, о творческой, первичной, прорицательской роли мозга в его независимости от времени, социума, темперамента и пр.) выводили генетически структурированную личность (духовную по определению) на передний план, а так называемое бытие на второй или двадцать второй, и вся конструкция материализма[6] дрожала и рассыпалась.  Социуму, в котором возможен такой кошмарный разгул, как революционное поведение плебса, вдохновлённого образованными интеллигентствующими фанатиками вроде «какого-то Ленина», Бунин может предложить только маску и отказ от взаимодействия. Бунин чувствует, что любой революционер – прежде всего преступник, поскольку невозможно совершить именно революцию в рамках существующего законодательства. Никогда и нигде. Необходимо идти на нарушение закона, молиться на дуализм и первородный грех (согласно православию, это гордыня). Вопросы вкуса и гармонии откладываются на неопределённое время. В наше время (сейчас 2025. – ЕЧ) разлилась модная – и пошлая ввиду массовости – психологизированность поведения и мышления. Будь я психолог на зарплате, я за большие деньги давала бы клиентам-среднеклассникам один совет: скорей выходите из «позитивного мышления». До добра не доведёт. Когда вы мрачны, горестны, печальны – печалуйтесь и горюйте. Чуть только распозитивничаетесь – записывайтесь на диспансеризацию.

* * *

Бунин улыбается в жизни, такое бывало, – но не для выставки своих достижений. Вот слова Софии Юльевны Прегель (1897–1972), поэта, редактора, издателя журнала «Новоселье» (1942–1950):

«Меня поражала способность Ивана Алексеевича преображаться. Вспоминаю Beausoleil над Монте-Карло, где незадолго до Второй мировой войны жили Бунины. Пасхальный стол с недоеденным куличом и обезглавленной сырной пасхой, несколько сине-красных яиц. За столом Бунин в каком-то странном одеянии говорит со мной об Одессе. Дальше все, как во сне: Бунин уходит к себе, мы остаемся, продолжаем домашний разговор, и вот, неожиданно для всех, появляется Иван Алексеевич. Он в светло-сером костюме, в петлице у него белая гвоздика. Морщин как не бывало. Он полон неистребимой молодости. Сейчас Бунин спустится в Монте-Карло. Он загадочно улыбается, и всем становится весело».

* * *

Улыбка упорно кажется всеобщей подругой. Она рождается сама собой и всем известна, как же, как же: машинальная и общепонятная реакция на приятные раздражители вроде премии. Улыбка, будучи своей, привычной, человеческой – ускользает от взора, например, литературоведа – равно как эвфонические приёмы анализируемого автора. Исследователи на удивление редко уделяют особое внимание эвфоническому строю текста. Памятуя о «благозвучии», на минуту забегают в эту комнату, чтобы отметиться: знаю-знаю. Поделюсь гипотезой: при внимании к эвфонии писатель может быть уверен, что и смысл его сообщения дойдёт до читателя быстрее и полнее. Каким бы ни был смысл, если я его омузыкалю, он войдёт легко и прирастёт незаметно. Примерно та же история с улыбкой: как эвфония национальна, так и мимика. Причём и то и другое имеют репутацию чего-то само собой разумеющегося, поэтому не вызывает подозрений в коварстве, а оно фундаментально. Эвфонию вспоминают редко и кстати, и совсем редко как скоростной лифт для смысла. А фотоулыбку писателя – в её связи с его текстом – и вовсе никогда. Англоязычная библиография по улыбке в контексте культуры довольно обширна. Русскоязычная скудна и представлена исследованиями результата: если – то (следует версия и поспешный квазисоциологический вывод). Языковое представление улыбки в коммуникации «автор – читатель» как тема исследования возникает чаще, потому что путь проторён. Делаем контент-анализ текстов, нащупываем приемлемую гипотезу – и готова статья, диплом, а то и диссертация. В бунинском случае не следует опираться на контент-анализ текстов. Конечно, можно покуролесить: пересчитать эпитеты, применённые к улыбке, в дневниках Веры Николаевны Муромцевой-Буниной, сравнить с улыбками её мужа в его дневниках тех же дней. Вывод не навязываю, но работа занятная. Пробовала. Вера Николаевна чаще видит и упоминает улыбки людей. Ну и что?

Милый студенческий ход – контент-анализ, к примеру, романов Толстого – даёт превосходные результаты по улыбкам всех видов. Пустить своих героев в огород радости, до зубов вооружив их разнообразнейшими мимическими орудиями, это сколько угодно. И жутко серьёзный Толстой, и горестный Бунин не мешали своим персонажам улыбаться. Сами – редко, и уж точно не на публике. А настоящий весельчак (в жизни) Чехов дал героям повеселиться пока был Чехонте, а потом лишь по ситуации. У Чехова, одного такого на свете, были «улыбающиеся глаза», по словам Телешова. Нам из нашего века – трудно разглядеть и настоящую весёлость Антона Павловича, и уникальные улыбающиеся глаза, поскольку слишком воспитанная девица, сестра его Мария Павловна, взяла на себя роль цензора и при жизни его, и особенно после. Она вычёркивала перед публикацией из его писем слова, выражения, абзацы, чтобы имидж серьёзного интеллигента с бородкой не пострадал от его же подлинного нутра. После кончины Антона Павловича и вдова его Ольга Леонардовна прекрасно вписалась в роль, приосанилась, и уже никто не вспоминает, что новорождённому театру нужен был свой драматург. В пользу Художественного театра Немирович-Данченко командировал свою любовницу и ученицу Ольгу Книппер в объятия к Чехову, чтобы вышла замуж и закрепила драматурга за театром. Сделано. Попробуй тут возвеселиться прилюдно.

Бунину цензором облика был, разумеется, он сам.

* * *

 Особое трагическое чутьё, вшитое в Бунина природой, порой вызывало у современников отторжение, с которым нелегко справиться, когда текст прозы огорошивает величайшим мастерством.  Куприн сочинил на Бунина пародию «Пироги с груздями», намекающую на «Антоновские яблоки»:

«Сижу я у окна, задумчиво жую мочалку, и в дворянских глазах моих светится красивая печаль.

…Отчего мне так кисло, и так грустно, и так мокро? Ночной ветер ворвался в окно и шелестит листами шестой книги дворянских родов. Странные шорохи бродят по старому помещичьему дому. Быть может, это мыши, а быть может, тени предков? Кто знает? Все в мире загадочно. Я гляжу на свой палец, и мистический ужас овладевает мной!»

И так далее в том же духе. Жестоко повеселился А. Куприн. Но дыма без огня – и так далее. Суровость внутреннего взгляда ощущали все. Вера Николаевна в дневнике своём написала осенью 2021 года о Юлии Алексеевиче, о ту пору скончавшемся брате Бунина: «Ум несколько скептический, по-бунински горестный, но объективный…» По-бунински горестный ум. Семейное. Горестность как фамильная мебель или поместье, или столовое серебро.

Нормальная серьёзность Бунина, всё почвенное и подлинное наряду с его отвращением ко всему выспреннему и поддельному, могли вызывать в современниках смеховые реакции – в приведённом случае с Куприным сатирические. Не сомневаюсь, что Бунин всё это чувствовал сызмальства, а тем более в зрелости. Улыбаться на портретах при фамильной горестности ума и дворянской стати – как бы нечему. Впрочем, фотографироваться ему нравилось. Даря своё фото сестре, он сопроводил дар надписью:

В фотографии Пейрош
В фатовском немного вкусе
Я снимался, — и хорош
И красив я вышел, Муся…
Я в натуре не такой: —
Не блистаю красотою…
Ведь я братец твой родной
И одно лицо с тобою!..

Я давно думаю об Иване Алексеевиче, но только в 2025 году обратила внимание на улыбку – его собственную и его героев. Её нет в запечатлённой на фото фигуре писателя, хотя в текстах она встречается, но как изобразительное средство при описании скорее поступка, чем характера. Не то чтобы крайнее выразительное средство, нет, обычное: Бунину всегда хватало других слов для создания воздуха и жизни между словами. Бунину всегда хватало вкуса – пользоваться словами без выворота стопы на пятую позицию sus-sous. Путешествие по «Частотному словарю рассказов И. А. Бунина» (автор А. О. Гребенников) может отчасти прояснить вопрос о его лексико-семантических предпочтениях, но стилеметрия не скажет о природе магии текста и не даст отчуждаемого знания, полезного, например, студентам для творчества. Стилеметрия позволяет атрибутировать, даёт канву, подсказывает ходы компьютеру, но Буниным надо родиться.  

Оптография, модная в XIX веке, утверждала, что на сетчатке покойного остаётся как бы последняя фотография, сделанная глазом.  и модели. Следы света на сетчатке признавались судебным расследованием чуть не за документ, за объективную фотографию, неизбирательную. Рисовальщик выбирает. Фото – зеркало. Метафора точности и гарантия реальности. В 1839 родилась дагерротипия, замечательным образом – ровесница позитивизма и его отца Огюста Конта с его верой в познание и науку. Смотрим на фотографию – будто в окно. Природа рисует себя сама, без рисующей руки. Познаваемость растёт из видимости. Я вижу – я обладаю.

Фотография следит: надзор или возможность. Субъекта видно – и он знает, что его видно, и он сам себя дисциплинирует. Мир – первоначальное мечтание – расколдовывает сам себя.  Но довольно скоро выясняется, что всё более глубокое погружение в невидимое глазу прежде – например, хронографически, по фазам движения, – или рентгенограмма, открывающая человека на просвет, – всё вдруг озадачивает исследователей всё увеличивающимся количеством тайн – в то время как надежда была на уменьшение. В наши дни Огюста Конта студентам не пересказывают в шести томах детально, а говорят упрощённо: позитивизм и соответствующее ему мышление, позитивистское, сведены к интерпретации «если мир непознаваем, давайте хотя бы научимся им пользоваться». Нынешние адепты позитивного мышления, ни разу не слыхавшие не только о позитивизме и Конте, но и не представляющие себе этапов создания фотографии, не ведающие о грандиозном культурном перевороте XIX века – от рисующей человеческой руки до пойманного в коробку света, позволяющего отойти от вымысла и шагнуть в сторону правды – эти любители думать о хорошем, как они представляют свою жизненную стратегию (в этом, ах, сложном мире) – упрощают все подходы ко всему.

Бунин не мог представить себе Россию оплотом примитивной жизни, где «думай о хорошем» – основа бытия. Признать нормативность лубка и пошлости – страшно и мерзко. Встретиться с профанической массой, вдруг заплясавшей на площади с оружием в руках, – вот они «Окаянные дни».

Русские люди его эпохи ощущали видимый мир как наполненный таинственным смыслом, пред которым трепетать – гораздо уместнее, чем секулярно изгаляться.

Фотография чудесным образом фокусируется на вечности в большей степени, чем живопись, и тут сплошные сюрпризы: розовотелые боги, цари, герои мифологической группы – привычные обитатели достоверного мира, вполне видимого и во всех ракурсах отображённого, а встать или сесть перед объективом аппарата, натурально обещающего правду, истину, достоверность как приятные подарки уму и сердцу – это процедура, оказывается, психологически мучительная. Смеяться-улыбаться-скалиться тут не о чем. В итоге серьёзнейшие лица великих – вспомним канонический фотообраз, например, П. И. Чайковского – это не те же самые люди в зеркале.

Это мои, условно говоря, концентрированные представления о промышленном прогрессе XIX века, о демократизации общественной жизни, о предреволюционной ситуации, а косвенно – даже о рождении интервью как жанра журналистики. Поговорить теперь и пофотографироваться теперь – всё так или иначе ведёт к революции 1905 года, хотя тогда ещё никто не знает даты, что бы он, провидец, ни чувствовал в воздухе. Достоевский целых «Бесов» начувствовал, но кто слушает пророков или боится их мыслеформ!

И вкратце – о технике. Безыдейно и на штативе.

 Традиция живописного портрета (рисующая рука меняет вид оригинала) влияла и на фотографов позапрошлого века и на поведение перед камерой их моделей. Фото не картина, но свободный взгляд в окно; независимая природа сама себя рисует; правда видна и может быть навечно запечатлена – так поначалу казалось. Тема психологического перескока от воображаемого к непосредственно наблюдаемому. Сопоставимые бездны: картина и фото, проза литературная и журналистско-репортёрская. Но если отрешиться от высокого различения, словами Канта, должного и сущего, то в кастрюльку с кипящей темой подкинем сведения из остроумной документальной книги «Краткая история улыбки». Автор, историк искусства Энгус Трамбл, напоминает нам, что в первые десятилетия существования фотографии для хорошей выдержки требовалось время: «Аппараты, созданные до середины 1850-х годов, часто требовали выдержки до 45 минут, так что было очень сложно сфотографировать даже пейзаж с деревьями и совершенно невозможно запечатлеть животных, воду или людей <…> позирующий вынужден был сохранять полную неподвижность как можно дольше. С этой целью применяли множество железных скоб для головы, захватов, завязок и рычагов, позволявших сохранять постоянную позу <…> Длительность съёмки во время этих первых сеансов делала улыбку просто невозможной».

Инерция 45-минутного напряжения перед камерой так сильна, что и спустя полвека посетитель студии фотохудожника твёрдо знает: место – не для улыбок. Тут всё серьёзно и трудно – и это долго. И надолго. И в данном конкретном случае, и в историческом аспекте. Когда родился Бунин, аппараты уже усовершенствовались, стали – по сравнению с первыми – считай, мгновенными. В сравнении, разумеется. Но шелохнуться перед камерой всё ещё было нельзя. Собственно, и сейчас не следует.   

Тему соотношения технических средств и творчества, их взаимного влияния тоже хотелось бы получить в виде обстоятельной диахронической монографии, и она пригодилась бы любому авторствующему субъекту, а ныне особенно, когда креативничать учатся генеративные нейросети. Сейчас не то время, когда от характера портретируемой фотомодели зависит образ в итоге: есть и фильтры, и компьютерные программы, развиваются дипфейки, человек белковый словно тает в обманчивых туманах технологий. Фотография давно стала искусством и дозволяет вымысел, как любое художество, и поэтому шаг в ту историю, в которой человек ещё был венцом творения, может напомнить нынешнему простодушному человеку, опьянённому глобальной бесчеловечизацией[7], о его красоте. (Может ли?) Хотя надеяться на спасение трудно: ИИ уже пишет стихи, ему в целом не до нас, у него прорезается личность, а София давно получила паспорт как гражданка[8] и самообучается.

Итого. Тысячи текстов продвигают мысль, что любовь чрезвычайная и смерть неотвратимая у Бунина топают рука об руку и что автор по обеим линиям работал основательно. Я так же думала ещё минувшим летом. Но посмотрев на фотографии новыми глазами, увидела прекрасную самодельную маску, выстроенный точёный образ, самоцензуру артистичнейшего Бунина[9], я поняла, что надо объясниться, а то каменеющий имидж вот-вот добьёт истину, а истина – любовь и радость бытия. Не уточнишь – разлетится истина в куски. Посему спрошу-ка, подумала я, по моему обыкновению – у самого. Наугад. Открыть что-нибудь из записок. Распахнула том – нашла и пример, и образец.

Летом 1912 года Иван Алексеевич и брат его Юлий в весёлой беседе отчего-то перебирали «тронувшихся» – кто в роду сошёл с ума. Ничего, кроме репортажной нейтральности, в перечислении нет. А через день-другой в том же дневнике – совсем другая интонация, страстный интерес. Дивная картинка: 7 июля, ничуть не опечалившись странностями предков, Иван Алексеевич восхищённо записывает жизнерадостные высказывания крестьянина Якова (который «…прелестный человек» и «как приятно слушать его! Всем доволен») о любви, смерти, и мы получаем приятную возможность на миг пролезть под маску. Вот Бунин цитирует собеседника, коего речью и, скажем так, миросозерцанием услаждается который день кряду:

«Яков Ефимыч рассказывал, что он иногда и теперь «кой с кем» занимается («займается»), — с какой-нибудь «пожилой бабочкой»:

— Ну, сделаешь ей там валёк (валёк для битья белья) — вот и расход весь…

Про смерть:

— Вона, чего ее бояться! Схоронят з’ызбой (за избой), помянут п…ой»[10].

Итого: всё-таки «…любовь и радость бытия». Благодарю за маскарад ваш, Иван Алексеич, поняла, приняла и по-прежнему счастлива родиться на соседней улице.

____________
Примечания

[1] Сейчас мне трудно вспомнить, сколько в башне этажей точно. От девяти до четырнадцати, скорее всего.
[2] Но сидя. Почему дворянин здоровается с женщиной сидя? Или, может быть, он привстал потом? Не знаю. Нет документа. Мне всегда жаль, если не хватает документа. Приходится писать эссе с его «свободным течением мысли».
[3] Воронежский характер – явление врождённое. Бунин прожил там всего три года, но младенчество гения радикально отличается от физиологического младенчества прочих людей. Сущности бунинского уровня, на мой взгляд, выбирают место воплощения сами.
[4] Среднеклассниками я называю типичных представителей среднего класса, наделённых специфическими чертами: любовь к новинкам, стремление быть в тренде и т. п.
[5] Орёл, ноябрь 2025.
[6] Материя первична, сознание вторично – как же, как же, помним. И что бытие определяет сознание – тоже незабываемо. Поэтому все писатели, попадавшие под перо советских литературоведов, вынуждены были рождаться – в неких семьях, конечно, но в виде tabula rasa, на которой жизнь уже понапишет.
[7] Авторский неологизм. Совместное творчество Е. Черниковой, литератора, и А. Петренко, учёного.
[8] Антропоморфный робот-женщина. Разработана гонконгской компанией Hanson Robotics, активирована 19 апреля 2015 года. Паспорт и гражданство Саудовской Аравии получила в 2017 году.
[9] Мы привыкли думать, что любовь у Бунина – чрезвычайное происшествие, аффект и травматическое расстройство. Но в данном контексте он для своей эпохи – современный художник. Полузабытое явление: в десятых годах ХХ века, когда в России расцветал кинематограф, тогда ещё немой, авторы фильмов словно состязались в кошмарности финалов. На экспорт эти фильмы попадали с припиской «русское кино», и ошарашенный кинозритель Запада воспринимал любовные истории русских как отменный хоррор, где слепая стена рока тверда и по-своему пластична: улыбку флирта быстро и неизбежно переформатирует в чудовищный оскал боли, неотвратимой гибели. Всё жутко. И чего мы ждали от Бунина?
[10] Устами Буниных. Дневники. Том I. Посев. 2005.

---

Прозаик, драматург. Основные произведения: романы «Золотая ослица», «Скажи это Богу», «Зачем?», «Вишнёвый луч», «Вожделенные произведения луны», «Олег Ефремов: человек-театр. Роман-диалог» (ЖЗЛ), «ПандОмия», сборники «Любовные рассказы», «Посторожи моё дно», «Дом на Пресне», «По следам кисти». Автор идеи, составитель и редактор книжной серии «Поэты настоящего времени». С 2011 года — автор проекта «Литературный клуб Елены Черниковой» в Библио-глобусе, Москва. Руководитель отдела прозы на литературном портале Textura. Журналист (печатные и электронные СМИ). Автор и ведущая программ радио с 1982 года, в прямом эфире — с 1993 года. Автор учебников «Основы творческой деятельности журналиста» и «Литературная работа журналиста», руководств «Азбука журналиста» и «Грамматика журналистского мастерства». Преподаватель журналистики и литературного мастерства. Автор спецкурса по творческой деятельности. Золотой лауреат конкурса «Книга года», Германия. Дипломант V Всероссийского конкурса премии «Хрустальная роза Виктора Розова» (2006) в номинации «Лучший радиоведущий России». Шорт-лист международного конкурса драматургов «Евразия-2007». Лауреат конкурса «Университетская книга» (2010). Гран-при конкурса «Данко» на Международном литературном фестивале им. Максима Горького (2024). Обладатель медалей «За вклад в отечественную культуру» (2006), «За доблестный труд» (2007), Им. А. П. Чехова (2010), ордена Серебряного Орла «За высоту творческих свершений» (2008). Член и председатель жюри международных и всероссийских литературных и журналистских конкурсов. Произведения Е. Черниковой переводятся на иностранные языки (английский, французский, голландский, китайский, шведский, болгарский, португальский, испанский, итальянский, греческий, др.).