Есть особый тип государственной заботы — когда оно вдруг решает, что читатель не особо-то умеет читать. Или — скажем так — не умел до поры появления этой мысли в интерсубъективной голове нашего до-всего-имеющего-дело государства. И начинает оно – государство – учить его – читателя – это делать, буквально водить пальцем по строчкам и – в нужном месте – ставить аккуратный но такой выразительный восклицательный знак. Так услиями некоторых знаконодательных актов у литературных произведений нежданно-негаданно появился соавтор: не особо болтливый, но весьма настойчивый.
С 1 марта 2026 года российская книжная полка стала чуть более выразительной. Почти тысяча произведений — и список растёт! — теперь сопровождают разного рода предупреждения. Смотришь на такую книгу – восклицательный знак, антинаркотическая ремарка – и возникает лёгкое ощущение, что роман обнесли черно-желтой полицейской лентой.
Под маркировку попали писатели, которых в другой логике стоило бы маркировать знаком качества читательских симпатий (я имею ввиду исключительно количественный показатель!). Стивен Кинг, Виктор Пелевин, Сергей Лукьяненко — список авторов экранизаций и бестселеров, слегка отредактированный заигравшимся врачом-психиатром. Чуть дальше — Карлос Кастанеда и Чак Паланик, словно приглашённые на круглый стол, где обсуждают не метафизику и постмодерн, а корректность употребления некоторых в меру экзотичных для обывателя веществ.
Логика у нововведения математическая: есть упоминание – ставим знак. Неважно, как именно это упоминание работает — как сюжетный мотор, как часть культурного контекста или как способ показать человеческую слабость. Восклицательный знак не различает нюансов. Он вообще не склонен к интерпретации. Его задача — стоять.
В этом есть что-то по-своему трогательное. Литература, которая веками училась говорить намеками, вдруг получает подписи, как музейные экспонаты. Рядом с текстом — табличка: «Осторожно, здесь есть жизнь». Следующим шагом, вероятно, станет маркировка тоски, одиночества и экзистенциального кризиса. Впрочем, последний давно пора ставить: его влияние на читателя куда системнее.
Отдельное удовольствие — наблюдать, как под действие нормы подпадают тексты, написанные задолго до её появления. История, как всегда, оказалась полотном удобным: достаточно провести линию, и всё, что справа, начинает требовать пояснений, а то, что слева – остаётся в благородной тени — видимо потому, что там наркотики были литературно чище.
Самое любопытное в этой истории — не список как таковой, а принцип его открытости. Он пополняется ежедневно, можно сказать – рождается новый постмодернистский жанр: литература с государственными комментариями. Читатель бонусом получает второй нарратив, который вдруг оказывается лаконичней, но выразительнее основного.
Вопрос, конечно, не в том, остановят ли кого-нибудь сии предупреждения. Литература вообще плохо поддаётся топорному управлению. Она умеет просачиваться, переописывать, ускользать. Вопрос в другом: не превращается ли акт чтения в казеное пространство с разметкой, где вашему/нашему/моему воображению полагается идти по заранее обозначенной траектории.
Хотя, если подумать, у этого нововведения есть одно неоспоримое достоинство. Оно возвращает книге статус опасного объекта. Пусть даже в слегка бюрократической версии. А это, согласитесь, уже неплохой рекламный ход.
Анна Адамович
Глоток целительного яду! Спасибо. Очень! Не первую публикацию вашу читаю с удовольствием, Анна. А вы всё острее и острее. Скоро звенеть начнёт))) И рисунки в тему. У вас есть свое лицо, Атма. Спасибо!