Людмила Бредихина
У книги есть технический подзаголовок «Курс лекций и семинаров с выпускниками Московской школы нового кино и Литературных курсов им. А.П. и М.А. Чеховых», однако совсем не хочется называть антропологические этюды Андрея Бычкова учебным пособием. Скорей, мы имеем дело с протоколом интеллектуального эксперимента известного писателя (более двадцати книг) и группы начинающих писателей и сценаристов. Интеллектуальная жизнь — прежде всего конфликт и несогласие, чаще версия, чем истина. Обучение, как правило, выглядит иначе. Уникальность курса Андрея Бычкова в высоком градусе свободы при решении задачи, что такое антропологическое измерение сегодня, как оно работает и что дает писателям и читателям.
Что такое антропологический поворот?
Антропологический поворот — актуальное понятие, отсылающее к постепенной трансформации философского мышления. Я бы сказала модное, если бы истоки его не уходили далеко в прошлый век. ХХ век знал не одну смену философской оптики (вспомним лингвистический, этический, визуальный повороты). Сегодня мы имеем дело с поворотом антропологическим, заявляющим о себе вертикально, то есть в терминах предшественников (Хайдеггер, Сартр, Мерло-Понти), и горизонтально, в терминах более поздних философов, союзников и соперников (Фуко, Делез, Агамбен и другие). Оба список безусловно можно продолжить. Скажем, «религиозный антрополог» Людвиг Фейербах, сказавший в свое время по-горьковски звучную фразу «Человек человеку – бог», мог бы украсить первый список, а второй можно длить и длить с удовольствием, если переводы хороши.
Смысл понятия «антропологический» сегодня не выглядит терминологически точным, так что каждый раз мы обязаны спросить себя, о чем конкретно идет речь. Антропологический подход междисциплинарен и гибок, он может пересекаться с философией экзистенциализма, а может отрицать гуманистические идеалы прошлого. Так нередко происходит, если предмет изучения остается неизменным, а производство знания невероятно ускоряется – терминология не догоняет. Ясно одно, человека невозможно выплеснуть с водой ни из одной из современных философий. Пока не получается, хотя попытки выглядят увлекательно. Вспомним хотя бы Ника Лэнда с его «историческим шумом», исходящим от человечества, спекулятивных реалистов или остроумного философа от социологии Бруно Латура с его «отрицательной антропологией».
О чем конкретно идет речь в «Антропологическом письме»?
В коллективном опыте, который длился два года, речь идет о «писательской практике» как тонком инструменте познания себя, заботы о себе, технологий себя, «размыкания» себя, об аутотерапии и нелегкой роли «настоящего» писателя и «настоящего», идеально резонирующего письму читателя. Здесь старый мем о чукче-писателе не работает. Настоящий писатель – всегда настоящий читатель, и Андрей Бычков, эссеист и лауреат многих литературных премий (в этом году получивший еще одну, премию Андрея Белого) легко демонстрирует высший читательский класс. Возникает вопрос, конвертируется ли настоящий читатель в настоящего писателя? Похоже, да, если он/она способны пережить свои желанья, разбудить свои неврозы и аффекты, принять роль пишущего как аскезу, схиму, безумие, стать «плохим писателем», как Франц Кафка, и плохим актером «театра жестокости», как Антонен Арто.
Речь в книге пойдет об «истине писательского субъекта», таинственной субстанции, чаще дионисийской, чем аполлонической, и не всегда совпадающей с классическими представлениями о субъекте. Скажем, неуправляемые творческие энергии порой превращают писателя/писательницу в объект, которым «пишет» помимо его/ее воли Лев Толстой или Набоков (ситуация, знакомая каждому пишущему).
Уже при первом приближении метод Андрея Бычкова выглядит как максимально заинтересованное и глубокое погружение в материал, будь то текст писателя или философа. (Замечу в скобках, философия часто напоминает современному читателю литературу, фикшн, нонфикшн, автофикшн). На перекрестках современной философской мысли дуют такие сильные и разнонаправленные ветры, что каждый раз задумываешься, какой инструментарий выбрать сегодня – Буррио, Бурдьё, Бадью?
Итак, что же конкретно происходит в рамках антропологического письма в одноименной книге Андрея Бычкова?
Автор выбирает двенадцать великих писателей (двенадцать апостолов?). Выбор значим, так что перечислю всех: Достоевский, Толстой, Гоголь, Чехов, Андреев, Белый, Набоков, Кафка, Джойс, Пруст, Беккет и Арто. Вряд ли намечена теория эволюции, но трудно не заметить нарастающий интерес автора к усложненному, «модернистскому» письму (поставлю кавычки, так как модернизм частенько выглядит постмодернизмом и наоборот).
В первой же фразе курса автор предупреждает, что речь пойдет не о стилях, но о разном «виденьи» писательской задачи, о волнующей жизни в языке и том море тайных желаний, импульсов и прозрений, которые заставляют человека писать, читать и говорить о письме. Прослушав очередную лекцию, участники эксперимента получают задание в течение 15-20 минут отреагировать письменно на услышанное, чтобы потом вместе прослушать эти тексты второго порядка и обсудить каждый из них.
Уже первые лекции (на «школьном» материале) демонстрируют, как много дает лектору уверенная навигация в собственных ощущениях и среди популярных аналитических концептов, касающихся человеческого, слишком человеческого и сверхчеловеческого измерения. Гоголь, например. вслед за интерпретатором вводит в разговор не только Набокова и Белого (что следовало ожидать), но и Бодрийара, причем с правом решающего голоса. К разговору о Чехове, силе и слабости человека, подключаются Хайдеггер, Левинас и Бланшо. Толстой вовлекает в разговор Ницше и Адвайта Веданту…
Лектор дает возможность увидеть, как энергично путешествуют концепты в бескрайних полях антропологии, как «сгиб» и «складка» появляются у Хайдеггера, Фуко, Делеза и как они обрастают мимикрическими обертонами в разных контекстах. В практиках Кафки и Беккета разными красками заиграет «ничто». «Тело, не нуждающееся в органах» Арто не сразу узнает себя в «теле без органов» Делеза, и оба, уже по сценарию Андрея Бычкова, начинают заражаться и заражать энергией «идиотии» Достоевского, становясь источником его безудержного письма и вдохновения. Похоже, Достоевский, как и Беккет, не желает исправлять ни себя, ни абсурдности мира. Переклички и конфликты возникают на каждом шагу.
Да, речь в книге пойдет о реальных и подспудных конфликтах «великих», равно как о явных и неявных приоритетах Учителя и его учеников.
Ритуал как провокация
Начну с приоритетов явных. Во-первых, с собственной рабочей схемы Андрея Бычкова, которую можно обозначить как «фон – фигура – фигурация». «Фигура» есть некая ментальная конструкция (иногда «смысл»), под «фоном» понимается нечто хаотично-музыкальное и невербализуемое, «фигурация» – вариант наррации.
Во-вторых, приоритетной выглядит отсылка к синергийной антропологии Сергея Хоружего. Эта фигура возникает не только в качестве одного из переводчиков и интерпретаторов «Улисса» (что логично), но и в качестве эксперта в области православной аскезы (исихазма), «умного деланья». Боюсь, обращение к предельному религиозному опыту и «антропологии размыканий» Хоружего, уведет меня далеко от темы, поэтому замечу только (предельно огрубляя), что Андрей Бычков активно апеллирует к трем типам размыкания по Хоружему: онтологическому («бытие-к-смерти», в терминах уже Хайдеггера), размыканию к бессознательному и виртуализации-симуляции.
Заражаясь свободой, щедро разлитой во всех текстах «Антропологического письма», позволю предположить, что обращение к пределам человеческого опыта не всегда делает нас служителями Истины и веры. Иногда, наоборот, мы становимся крайне чувствительны к версиям других. Литература и современная философия ведь об этом, разве нет? Приведу в качестве примера цитату из «Технологии себя» Мишеля Фуко:
«Макс Вебер поставил вопрос: если кто-то хочет действовать рационально и строить свои действия в соответствии с истинными принципами, от какой части себя он должен отречься? Какова аскетическая цена разума? Какого рода аскезу необходимо практиковать? Я поставил противоположный вопрос: как случилось, что определенные виды запретов начали требовать специфического знания о себе? Что необходимо знать о себе, чтобы возникло желание отречься от себя?».
Подобные вопросы могут образовывать неожиданные «складки» и уводить далеко от веры в последнюю истину.
Вот и Андрей Бычков говорит своим слушателям: «Сегодня в анализе «Записок из подполья» мы выделим лишь один концептуальный момент, нужный нам в контексте разговора о размыкании в сторону бессознательного. Напомню, наша цель – поисследовать это размыкание на себе. И Достоевский нам нужен сейчас как настройщик нашего собственного рояля». Вполне позитивистское предложение, несмотря на прекрасную метафору.
В размышлении о письме, которое знает о пишущем значительно больше, чем пишущий, просматривается более эзотерическая версия, чем «смерть автора» Фуко-Барта. «Солнечная и лунная позиция» мыслителей, «дьявольские риски» письма, образ искусства, которое «тайно держит за руку» всех нас, невротиков и психотиков, избранничество писателя («соль земли»!) – все это временами напоминает лексикон оккультиста (или игру в него). Искренний интерес автора книги к восточным религиозно-философским и мистическим учениям, йоге, буддизму и дзен-буддизму не вызывает сомнений. Проникаешься его уверенностью в том, что писателю, чтобы стать настоящим, необходим некий ритуал, как члену масонской ложи или шаману. На презентации книги в рамках книжной ярмарки Non/fiction Андрей Святославович настроил нас, писателей и читателей, на нужный лад ритуальным камертоном, а издателя Игоря Савкина он, как Орфей, вызвал из толпы звуком специальной трубочки (честное слово). В его тяге к ритуалу, сакральному и псевдосакральному, к перформативным практикам как некой субституции ритуала мне видится тайная страсть к интеллектуальной провокации. Более того, мне кажется, провокативность зашита во всех лекциях и каждом задании курса. Об иронии помолчу, чтоб исключить дискуссию о постмодернизме. Допускаю, что это виденье – качество моей антропологии, но судите сами. После лекции о Достоевском задание звучит так: «В чем мой идиотизм?». После разговора о «Смерти Ивана Ильича» нужно написать свой последний текст, после Кафки ответить на вопрос «В чем моя вина?». После Леонида Андреева, который, как известно, мастер пугать, следовало написать текст «Убить друга». Признаюсь, я попробовала все это сделать в домашних условиях и осталась крайне недовольна собой. Подозреваю, не хватило именно терапии предельного опыта, идеи избранничества и ритуала. Значит, работает?
Конфликтный фон и фигура толерантности
Книга кишит редкими антропологическими конфликтами, что не удивительно: из исторического фона выходят избранные, уникальные фигуры. Конфликты часто строятся по законам драмы, реальной или виртуальной. Известна история, когда приглашенный психиатр Жак Лакан предсказал пациенту Артонену Арто долгую жизнь без надежды на рецессию. Зная Арто, который Папу Римского называл псом, можно представить, что Лакан услышал в ответ. И поделом, предсказание не сбылось, Арто жил недолго, но временами вытаскивал себя из безумия.
Интригующая драма идей разыгрывается в книге между апостолами истинного модернизма Беккетом и Прустом. Молодой Беккет написал о Прусте эссе, где аргументированно согласился с эстетикой возвращения утраченного времени через запахи, вкусы, звуки и изощренное письмо. Затем сам Беккет быстро и демонстративно пошел в прямо противоположную сторону – к «ничто», абсурду, отсутствию памяти и бессмысленному ожиданию Годо.
«Прустовский пафос «обрести время через непроизвольную память» с точки зрения Беккета – не более, чем симуляция. Прошлого нет. Нам остаются лишь руины. И их не восстановить — говорит Андрей Бычков. — Беккет решает обратную задачу, как фигура уходит в фон. И даже еще более радикальную для писателя задачу – как от фона перейти к “ничто”».
«Писать после Беккета можно как попало, поскольку история литературы уже завершена», — продолжает Учитель и в очередной раз вспоминает фразу Мориса Бланшо: «Писатель пишет, исходя из своей преждевременной связи со смертью». Может создаться впечатление, что речь идет о создании несколько депрессивной секты писателей, но нет, в курсе Бычкова много веселого шарма. Об иронии опять умолчу. О чем следует непременно сказать – это о неожиданной толерантности внутри многоликого пространства письма, состоящего из конфликтов. Биографический метод анализа здесь не воюет с приемами постструктурализма, искренность с провокативностью, вера с агностицизмом, истина с версиями, ритуал со спонтанным жестом, а модернизм с постмодернизмом. Очень разные способы проживания/проговаривания жизни перед лицом неизбежной смерти (увы) уживаются в общем, универсальном пространстве, способном вместить практически все. Рождение антропологического письма из духа противоречия неплохо обустроено и не выглядит ни эклектикой, ни релятивизмом. Напомню, по первой профессии Андрей – физик-ядерщик, кандидат физических наук, так что с навыками осторожной мысли, точной аргументации и воображением у него хорошо. Меня, по первой профессии литературного критика, несколько удивило появление в этом курсе фигур Мистика и Учителя, желающего публично хлопнуть в одну ладонь. Но еще больше меня удивило, что с его выводами всегда легко согласиться. Человек действительно не стиль, а множество стилей, «хор солистов», писателю действительно лучше обладать не бинокулярным, но фасеточным виденьем, а измерение в одну человеческую жизнь выглядит действительно универсальным, способным вместить в себя если не всё, то очень многое. Существует ли что-то, способное вместить «всё»? Пожалуй, «ничто», но мы уже знаем, что оно как раз не универсально.
Вместо заключения
Все-таки Бадью…
В книге «Апостол Павел. Обоснование универсализма» (1997) Ален Бадью утверждал, что возникновение субъекта (в данном случае христианского) может быть не обусловлено ничем, кроме себя – «субъект воскресает в самом Павле». Павел из условий своего «самовозведения» в апостола делает вывод, что исходить следует из служения Истине и убежденности в своей миссии. Бадью пишет: «Он /Павел/ не идет в Иерусалим, не собирается увидеть наделенных авторитетом «законных» апостолов, тех, кто лично знал Христа. Он не намерен «подтверждать» событие, сделавшее его апостолом в собственных глазах. Этому субъективному самовозведению не требуется официальная печать, ибо с него начинается непоколебимая убежденность относительно собственного предназначения, которая еще не раз будет противопоставлять его ядру исторических апостолов, центральной фигурой которого был Петр. Пренебрегая всяким другим авторитетом, кроме авторитета Голоса, лично призвавшего его к субъективному становлению, Павел отправляется в Аравию, чтобы проповедовать Евангелие, чтобы провозгласить: то, что было, — было».
Спасибо, конечно, Бадью за проповедь субъекта, воскресающего в идеальном слиянии экзистенции, события и доктрины, где звучит и универсалистский (философский и политический), и сугубо антропологический смысл. Существует сильный соблазн, знакомый идеологам всех времен от Мартина Лютера, Ленина, Льва Толстого до Казимира Малевича и Сергея Сергеевича Хоружего, – создать новую религию. Но всегда можно остановиться на версии Бадью, который видит в личном безоглядном служении Истине лишь необходимый механизм поддержания универсализма в распадающейся до атомов реальности.
Следуя курсу Бычкова, можно подойти к похожему выводу: самоотверженные практики себя дают шанс самовозведения себя в ранг «настоящего писателя», иначе говоря, апостола предельного личного опыта, который не отменяет универсального измерения. Опять конфликт, и опять трудно не согласиться.
Андрей Бычков «Антропологическое письмо» на Литрес
Людмила Бредихина
Критик, куратор, специалист в области гендерных исследований. Член Международной ассоциации искусствоведов (AICA). Член экспертного совета «Протеатр» (Москва). С 1986 года пишет о проблемах современной культуры (современное искусство, перформативные практики, театр).
