Когда заходит разговор, что такое русская литература, то стоит вспомнить, что больше половины российских территорий – вечная мерзлота. На слуху писавшие о Сибири: Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Вячеслав Шишков. Если зайти дальше во владения мороза, то вспомнится «Земля Санникова» Владимира Обручева и путевые заметки полярников. На записки путешественников и опирался Михаил Калашников при создании своего романа, сам он «относительно южанин», воронежец по происхождению.
Почти все, что написано о снежных пустошах в последнее время, попадает под сравнение с «Террором» 2007 года Дэна Симмонса. «Челюскин» — тоже корабль, поглощенный ледяной стихией в 1934 году, заставивший пассажиров выживать посреди холода и страхов об отсутствии спасения. Но где Симмонсу пришлось извести сотни страниц, утомив бесконечным бытописанием, Калашникову хватило 128. Симмонс свел все к скомканному мистическому финалу, так что даже неловко, что в тени этой вещи прозябают другие крепко скроенные романы о путешествиях.
Калашников позаботился о композиции, в первых главах все строится на реальном течении времени и исторических экскурсах, а позже реальность перемежается флэшбеками героев. Их здесь – на Ноев ковчег, как он сам пишет, и однажды придется взяться за кирку и долбить лед едва ли не всем из них: крестьянам, презирающим тех, кто забрался повыше, рабочим, почти обожествляющим главаря экспедиции, творческой интеллигенции в лице фотографов и художников с их неуемным и часто неуместным сарказмом. Происходит столкновение внутренних миров, которые объединяет кроме труда и трагедии разве что толика религиозности, растущей на корнях Природы. Все так кинематографично, автор быстро и точно описывает запахи, ощущения, диалоги и толпу, и даже общие чаяния эпохи, не утомляя читателя. Качества эти столь ценные для современного романиста, что было очевидно, что рано или поздно его взяло бы под крыло одно из больших издательств, что и случилось.
При этом Калашникову удается очень важная, на мой взгляд, вещь: он сохраняет богатство, рельефность русского литературного языка, выпестованного в лицеях и одновременно впитавшего народную звукописную хтонь. «Настал день, когда плававшие льды уже невозможно было огибать, и корпус корабля, впервые за много дней безмятежного плавания, встретился с крупной льдиной». Этот ритм, очевидный при чтении вслух, задающий атмосферу, и очень честные по отношению к искусству, сделанные с самоотдачей, сравнения и образы. «Снег – это всегда спектакль», «порожняком сбегая по сходням», «брезентовая роба грубо топорщилась», «рабочая кость» (о рабочем классе) и другие находки щедрой россыпью. При этом автор осовременивает язык без значимых потерь, подгоняя все под экшен и ускорение эпохи.
Как угодно можно препарировать прозу Калашникова, но вызывает она какое-то теплое, благостное и прямое ощущение, что вот тут и присутствует тень-образ той русской литературы, которая, движимая невиданной по размаху силою природной, всегда ко всем жалостлива и поворачивается лицом, будто матерь; без пасквилей, без использованности читателя и ее использования ради иных неблагих целей, без ощущения неудобства, только ощущение спокойствия и что так, наконец-то, и должно быть.
Еще одно, что стоит отметить, это «нелубочность» этой прозы, что в своем описании жизни она, в хорошем смысле, жадно и внимательно ее ловит и следует, что временами остаешься в замешательстве. Как герой Промов часто шутит зло, но отчего-то шутки над шрамом любимой Ксении злыми не звучат. И как в другом окне-воспоминании Яшка залетает после купания в баню к чужой женщине, та собирает вещи или ждет его – не ясно, здесь происходит жизнь, с ворохом эмоций и с нелинейными ответами, если они вообще могут быть на человеческом языке, обо всем том, что же все-таки происходит.
Нет романа без изъяна, и при желании можно всегда найти их. Что временами, желая оставаться нейтральным, прозаик высушивает язык, хотя в других местах цветет все алыми цветами: «Друзья зовут ее Суламифь, а самые близкие – стервь глазастая. Раскрывая номер свежей «Правды», Евгения Соломоновна на одной странице может увидеть сразу нескольких своих мужчин». И что стремясь описать самодельный театр, он чуть отпускает вожжи и словно забывает, что не развлечения, а выживание были рутиной на лоне суровой северной природы. И когда ждешь уже чудесного спасения выживших, то пытаешься предугадать, какой литературный прием оседлает автор, как оказалось, беременную женщину и пресловутую «новую жизнь». Говорить обо всем этом стоит, чтобы подначивать, подзуживать автора, чтобы не посчитал литературу в один день изведанной зоной комфорта, и продолжал в сомнениях искать-тянуться к совершенству, которого, как известно, никогда не достигнешь, но важен путь и само стремление к истине-искусству.
Но это все частности, а хотелось поговорить о важности. Что в эпоху латте на соевом молоке и бесконечно переснимаемых советских комедий стоило бы взяться за такую литературу: рассказывающую о крепких людях, даже о героях, при этом возвеличивающую сам литературный русский язык. Где все эти нужные классные часы о современной русской литературе, где экранизации таких историй, которые подняли бы на другой художественный уровень и современный русский кинематограф. Ведь так просто увидеть это, ощутить: «Промов, опираясь на ограждение пирса руками, заметил, как море отшагнуло, как будто кто-то вылакал его одним махом, надхлебнул огромной пастью, – показалось мокрое, устеленное плоскими камешками дно, блеснула на секунду пустая бутылка зеленого стекла».
Дарья Тоцкая
Прозаик, критик, художник, арт-критик, искусствовед. Родилась в Оренбурге, живет в Краснодаре. Победитель конкурсов литературной критики журнала «Волга-Перископ» и «Эхо», победитель конкурса арт-обзоров медиа о современном искусстве «ART Узел», финалист независимой литературной «Русской премии» (Чехия). Роман «Море Микоша» был опубликован в журнале «Москва» и изд-ве «ДеЛибри» (2020). Публикации: «Москва», «Знамя», «Новый берег», «Формаслов», «Артикуляция», «Юность», «Лиtеrrатура», «Наш современник», «Южное сияние», «Аконит», Darker и др.
