Новый сборник рассказов Андрея Бычкова «Я должен спастись» – пёстрое исследование человечества, производимое под углом заострённой образности, онтологической правды и экзистенциальной мощи…
Категоричность названия свидетельствует о силе духа, поставленной во главу угла яви: Должен! Спастись!
В мире, закрученным абсурдным плетением страстей, раскалённым богатством одних и нищетой других, мире, принципиально не справедливо устроенном, долженствование это становится альфой бытия многих.
Малых сих. А кто не мал?
Все перед смертью вровень: сострадание к героям хорошей субстанцией пропитывает произведения писателя.
Рассказом, давшим названием книге, и открывается она, и красота пейзажа, сразу же организованная Бычковым, не предвещает как будто ничего чрезвычайного:
Дверь вагона была открыта. Лев лежал на соломе, глядя в открытый проем. Неубранная ржавая рожь распахнулась перед ним. Колеса заскрипели, товарный состав тормозил. И наконец остановился. Стало тихо до неузнаваемости. Светило усталое солнце.
Сухо и живописно: краски словно своеобразно вспыхивают исподволь, лучась своеобычной энергией повествования.
Но дальше… появится массивный, чернотой своей уже угрожающий броневик, из которого, по воле комиссара Бруневича, будет расстрелян вагон.
Колорит языка сложно подчёркивает ужас происходящего:
В один из зеленых с желтым моментов времени один особенно злой замысловатый патрон заковыристо засел, возносясь острым наконечником наверх, но Бруневич нажал ему на макушку, утапливая в прорезь прокуренным пальцем, и вставил обратно в патронник с помощью щелчка, неизменно сопровождающего победу человека над металлом.
История?
Да, её антураж – и вместе с тем: дело как будто происходит в вечности, либо – вообще вне времён, хотя войны и огонь, боль и страх сопровождают человека постоянно, изломами своими выявляя кардинально его суть.
Необычно сдвигая логику языка на волос, Бычков добивается особой выразительности: «Уже готова была произойти смерть. Но словно бы весло времени еще не оттолкнулось обратно.».
Густо течёт повествование, и музыкант Лев – из людской начинки вагона, склонившийся над лицом Бруневича, словно испытает странный приступ, совместивший жажду мести с алканием справедливости.
Пороговые состояния передавая при помощи использования абсурдных элементов, или вариативно играя шероховатой правдой жизни, Бычков выходит – словно – в чистые просторы метафизики.
…которая, увы, не слишком помогает разрешить кардинальные вопросы, равно – не отвечает: как выжить в условиях, которые выживанию противоречат.
Не говоря – спастись.
В рассказе «Я же здесь» (сильный нажим названия, будто герой, завладевший пером автора, стремится убедить всех, кто погружается в книгу, в реальности собственной жизни) великолепно передана сумятица ощущений.
О! они никогда не развиваются и не возникают согласно линейной логике: всё бурлит, и, даже не желая пить, человек снова наливает себе, ибо сознание не выдерживает невероятного этого жизненного бурления.
Онтологии обыденности, где:
Не знаешь, что сказать Стасу, старому школьному товарищу, не ведаешь, стоит ли оставаться с Асей, пробуя разобраться в себе, вновь и вновь сталкиваешься с истиной: не просто и самого себя убедить, что Я ЗДЕСЬ! в жизни. Выжил.
Собственно – мир, живописуемый Бычковым – полупроницаем, кажется порой – автору открыта запредельность, и то, как проникает одно в другое, организует книгу, гирлянду рассказов, выстроенных по нарастанию напряжения.
Снова языковая необычность поражает – пряная крепость фраз, их необычность, густотой звучащая музыкальность:
«Голова раскалывалась от боли и одновременно складывалась до какой-то невыносимой твердости в висках. Антон налил себе еще пятьдесят, и погрузился, заснул в раскладывающейся и складывающейся темноте.».
И в банальности головной боли живёт поэзия прозы.
…живопись, выворачивающая реальность: Ван Гог, способный изменить мир, не смог сделать этого, слишком стиснутый обстоятельствами вселенской упорядоченности.
Или – дисгармонии.
Длится рассказ «Гог Ван», рассказ, плотно набитый знаковыми именами, пропущенный сквозь призмы своеобразного натурализма, играющий лучами абсурдных комбинаций.
На нескольких планах играющий рассказ, словно славно соединяющий жизнь с её плотностью и зыбкость снов.
Колоритно, в несколько слов исполняются портреты:
«Я расплатился и вернулся к Борисовым. Сам он — толстый, румяный, как фарфоровый чайник — расхаживал из угла в угол моей новенькой свежезаколоченной веранды, близоруко разглядывая то стены, то рамы, то потолок, и все почему-то не решался потрогать.».
Резко, расколами интеллектуальных молний, играют афоризмы, точно по-новому освещая привычные феномены: пространство, например: Пространство — это упругое молчание…
Возникнет Организация. Мистическая, как кафкианский Замок, или Процесс.
Она возникнет, будет существовать, чтобы давить, отбирать пространство, чтобы преследовать бедного персонажа рассказа «Люди на земле» (так Медный всадник преследует Евгения), дабы выдавить из него его суть.
Человек сопротивляется. У него и имя случайное – Ариэль.
Он сопротивляется, но это бессмысленно: ибо Организация – образ жизни: неуютной, колючей и чреватой, колкой, опасной, не расположенной к людям с тонкой психикой и развитой способностью чувствовать.
Люди, гонимые онтологическим ветром: как осенние листья: такие картины возникают порой, когда погружаешься в мир рассказов Андрея Бычкова.
Люди – чёрные чёрточки на бесконечном снегу бытия. И – несмотря ни на что – каждый должен спастись.
Как Лев – вновь вспоминается рассказ, давший название книге: Лев, уцелевший после чудовищной, зверской расправы… ради того, чтоб оказаться в смещённом пространстве нарушенных причинно-следственных связей.
Бычков не боится играть со временем, почитая его серое, однообразное течение из прошлого в будущее слишком пресным: надо ярче, живее.
Время у него в произведениях – то слоённое, то движущееся скачками, то вообще… словно пропадает оно.
Лев, однако, спасается.
Спастись – слово церковного окраса, но религиозность не пропитывает своей субстанцией прозу Бычкова.
Спасение (включая церковное) вообще условно – за трагедией последует неприятность, снова отправляющая мир героя в яму.
Так – своеобразно исказив земную логику – Бычков добивается варианта читательского катарсиса: сквозь бездну к бездне, но – путь продолжается.
Он продолжается у Бычкова всегда: значит розовопёрая птица надежды не прекращает собственного полёта.
Растекаются весы Дали (интересно – близок ли знаменитый испанец русскому прозаику?).
Текут они, отменяя твёрдость, как положение, давая вариант восприятия – на грани: соскальзывать за неё опасно.
Предметы у Бычкова могут переходить в состояния, и комната становится вариантом сознания героя, а машина ли проехала? Или проскользнула овеществлённая мысль?
Проза Бычкова загадочна. Она, наполненная аллюзиями и ассоциациями, не подразумевает и лобового восприятия.
Его пейзаж порой: словно хитроумно изображённый на покрове: сорви – обнажится причудливый механизм действительности.
Музыка его прозы исключает стабильность: одно переходит в другое с великолепной дерзостью, характерной скорее для снов, нежели для жизни, привычно бушующей окрест.
…всё переворачивается с самого начала:
Нож в сердце, и вот хирург уже на столе. И над ним склонился другой.
Кто кого?
Начинается рассказ «Пакалет».
В нём всё сдвинется в мест, закружится в невероятном хороводе: хирург, оперирующий сам себя, кольца из змей, пустота, громоздящаяся на пустоте, и вещи, теряя названия, будто показывают, как всё зыбко.
Включая женщину, задающую вопрос – Где ты?
Включая – возможность выжить.
Но ведь – Я должен!
Не просто выжить – Спастись!
В этом – концентрат надежды, световое вещество.
Проза Бычкова бередит читательское сознание, не оставляет его в покое.
Она кусает.
Она колет.
Она даже заставляет сопротивляться ей – того и гляди: собственное твоё, читательское, тело – расплавится, не выдержав словесной игры, вершимой писателем совершенно всерьёз.
Человек у Бычкова, выскальзывая из самого себя – под бесконечное, плотнонасыщенное кружение Ангелов, кошмаров, сексуальных фантазий, всего вообще – словно сопротивляется выживанию, как долгу.
Тема не менее – выживает.
Бычкова интересно читать – не знаешь, что произойдёт в следующем абзаце.
В следующей фразе даже, — когда гроб, сковывающий тело (продолжает чувствовать что ли?), вдруг обуславливает и уличное движение, и гардероб – последний в особенности со всеми его причиндалами: чулки, носки, и т. п.
Рассказ «Человек знака» покажет, используя абсурдные тропы, как можно остаться жить, умерев.
Нельзя? Конечно, но ведь писатель моделирует свою реальность, строя свою вселенную. Это Андрею Бычкову удаётся отменно: книга рассказов «Я должен спастись» хорошо доказывает сие.
Александр Балтин
