Юрий Лепский
портал «Родина»
Тридцать лет тому назад этот мир покинул Иосиф Бродский. Дайджест Атмы не мог обойти стороной эту невеселую дату, тем более, что в информационном пространстве появилось интервью Юрия Лепского, обозревателя портала «Родина» — с американским ангелом поэта — издательницей Эллендеей Проффер Тисли. Именно они — Эллендия и её муж Карл — напечатали стихи поэта в издательстве «Ардис» и, по сути, впервые открыли Иосифа Бродского миру.
Карл Проффер и его жена Эллендея не только издали стихи Бродского. Карл Проффер первым встретил его в Вене 4 июня 1972 года, куда опальный поэт прилетел из Ленинграда. Партийное и советское руководство тех лет посчитало необходимым вышвырнуть его из страны, лишить родины и любимого города. Именно благодаря Профферам новоиспеченный эмигрант получил должность профессора Мичиганского университета, смог сохранить в себе поэтический дар и приспособить его к новым обстоятельствам. Со временем он получил мировое признание, Нобелевскую премию и ясное понимание собственного предназначения.
Поэт был ее верным другом. С Эллендеей Проффер Тисли мы встретились в Москве. Она представляла здесь свою книгу о поэте. Обаятельная, искренняя, не забывшая ничего из времени, проведенного с Бродским…
— Вы познакомились с Бродским в Ленинграде еще в семидесятые годы. Вы знали его, говорили с ним вплоть до 1996-го, года его смерти. Скажите, если сравнить Бродского времени вашего знакомства и Бродского времени прощания с ним… что осталось в нем неизменным и что изменилось?
— В манерах и привычках он оставался тем же. Но вместе с тем он за эти годы поразительно быстро вырос духовно, повзрослел ментально, может быть, даже постарел. Это отразилось и во внешности…
— … и друзья говорили, что внешне из еврейского мальчика он превратился в римского патриция…
— Пожалуй. Главное — все это время он общался с действительно великими людьми и своевременно осознал свое место среди них. Это добавило ему уверенности в себе и я бы сказала чуть-чуть нахальства. Он, например, мог без обиняков сказать молодой сочинительнице стихов: ну кто тебе сказал, что ты — поэтесса?! Впрочем, американцы любят таких, я и сама отчасти такая же. Я не стеснялась задавать ему опасные вопросы.
— Как он реагировал на них?
— Ну, он же меня любил и понимал мой невозможный характер. Старался все сносить молча.
— Вы пишете, что у него не получилась первая встреча с его кумиром — английским поэтом Оденом…
— Да, это так. Бедный, бедный Иосиф! Представляете, в беседе с ним Оден начал хвалить Вознесенского и Евтушенко. Для Бродского это были «больше-чем-поэты», но не поэты в его представлении. Карл, к счастью, не перевел Одену, что на это ответил Бродский.
— Бродский не говорил тогда по-английски?
— Очень плохо. Он только начинал осваивать язык. Кстати, думаю, именно это обстоятельство не позволило им стать настоящими друзьями даже тогда, когда отношения у них с Оденом наладились.
— У вас есть любимые стихи Бродского?
— Двадцать сонетов к Марии Стюарт. Там его поразительное остроумие и виртуозная изобретательность. Ну и любовная лирика очень сильная.
— А «Письма римскому другу»?
— О, нет! И «Римские элегии» тоже не мое. Понимаете, я всё-таки не русская, я американка. И у меня иное, нежели у вас, восприятие его поэзии. Вот «Конец прекрасной эпохи» — это для меня, и «Остановка в пустыне» — тоже. На мой взгляд, именно там его поразительная поэтическая сила и обаяние.
— При первой встрече вы почувствовали эту силу и обаяние?
— Я почувствовала потрясающую личность и большой ум.
— Кого он ценил в поэтическом мире кроме Одена и Фроста?
— Ну, это более-менее известно. Обожествлял Цветаеву, преклонялся перед Мандельштамом…
— Пастернак?
— Уважал, но это был не его поэт. То же с Ахматовой. Относился с огромным уважением, но ценил больше ее поразительные человеческие качества. Она оказала на него огромное влияние.
— Он мог сопоставлять себя с ними?
— Знаете, он как-то заметил, что «на этих вершинах иерархий не существует». Но однажды я попросила его ответить на один вопрос предельно откровенно. Я спросила: «Ты считаешь себя великим поэтом?» Он ответил утвердительно.
— Поговорим об эссеистике Бродского. Многие полагают, что именно за англоязычную эссеистику он и получил Нобелевскую премию. А вы читали эти работы до редактуры? Как они были написаны по-английски? Без акцента?
— Поначалу там были ошибки. В том числе стилистические. Но он быстро совершенствовался. Это был удивительный, захватывающий процесс освоения нового для него языка. Дело ведь не только в словах, дело в образе мысли. Ну и результат был оценен по достоинству.
— Бродского называют в тройке писателей, блестяще творивших на чужом языке: кроме него там еще Набоков и поляк Джозеф Конрад…
— Да, я слышала об этом.
— Могу я спросить вас, как по вашим ощущениям, имела ли какое-то значение для него в последние годы жизни его первая любовь Марина Басманова?
— Я отвечу так. Все женщины, с которыми Иосиф имел дело после ленинградского периода отношений с Мариной, были похожи на нее. Она до конца жизни была его музой. А на музе не женятся.
— Мне известны несколько случаев, когда замечательные произведения литературы, искусства, посвященные Бродскому, были запрещены Фондом по управлению имуществом Иосифа Бродского. При этом юристы и адвокаты ссылаются на его завещание. Удалось ли вам хотя бы одним глазком посмотреть на это завещание? Оно существует?
— Существует. Но я не хочу об этом говорить, потому что это до сих пор очень больной вопрос для всех, кто знал Иосифа. Скажу лишь вот что. Наследство Бродского контролируется людьми, незнакомыми с его жизнью в русском языке, который он боготворил.
— Что нужно было сделать человеку, чтобы мгновенно понравиться Бродскому?
— Если это женщина — быть красивой. Если мужчина — быть похожим на его ленинградских друзей. Ну, в крайнем случае — на американского ковбоя.
